Мне нравится слушать детский смех. Он всегда заразительный, искренний, полный радости. Дети ещё не научились давить его в горле, прикрывать рот, заглушая. Они не научились изображать его от неловкости, вежливости, чтобы заполнить тишину. Никаких усмешек, хмыков, тихого «хи-хи». Не помню, когда перестала смеяться по-настоящему. Как-то читала Дазая, вдохновившись создала свою «Роль», где впервые для себя призналась, насколько старалась подражать всем вокруг, меняясь от человека к человеку. С каждым новым зрителем я новый актёр. Пока внутри меня — сущее ничего. «Если я улыбался, то всегда широко и натянуто, как счастливые люди не улыбаются. Криво». И дело, наверное, было даже не в зубах, шедших в два ряда. Когда-то и о внешности я не особо заботилась. Давным давно, когда ещё умела смеяться. Всё, что я могла из себя выдать, было искусственным, иллюзорным, всего лишь частью моей роли, чтобы не обнажать безнадёжную пустоту внутри. Выжженное поле, как после сражения. Я не верила, что однажды на нём распустятся цветы, а после — душистый луг примет меня разнообразием запахов и оттенков. Краски, мазки. Больше не страшное чёрно-белое. И дождь вовсе не плохо. Пускай с громом, долгий и беспощадный. Пускай снова огонь. Сегодня заметила, что смеюсь. Во весь голос и не стесняясь. Потому что смешно. Вывод моей «Роли» был таков — я ничто и никто. Тогда я впервые попровала свободу на вкус. Я сущее ничего в этом большом, необъятном мире. В конце я мечтала покинуть сцену, молила, чтобы мне дали уйти, а я согласна больше никогда не встречать весну. Я ненавидела зелёные почки на ветках деревьев. Я хотела жить, но не могла. Смогла. И смеюсь теперь. Весело.