А можно книгу взять, а лучше две и три.
Живой узор украсит стены изнутри.
Могу играть, вязать и печь, но лучше б знать,
Когда же жизнь я смогу начать?

После обеда пазлы и дартс, готовка,
Папье-маше, и шахматы, и балет.
Лепим горшки и делаем свечи ловко.
Может спорт, может кисть,
Вверх залезть, платье сшить.

Ведь можно книгу взять, еще раз прочитать,
Раскрасить стены вновь, где столько комнат брать?
И каждый-каждый локон нужно расчесать.
О чем еще я могу мечтать?
Я жду, когда же, когда же, когда же, когда же
Жизнь я смогу начать?

Три дня, три ночи по горам,

Всё ближе к небесам,

Взбирался мальчик-пастушок,

Но судьбы жестокий рок

Ему так просто не давался.

Морозу он сопротивлялся,

На злобу ветру, шёл вперёд,

Туда, где друг его, возможно, ждёт.

Содрав босые ноги в кровь,

Пастух забрался на вершину,

А там, из ледяных оков,

Оставив белую перину,

Явилась снежная принцесса:

 «Что надобно? Будь честен».

«Здесь пролетал дракон, не видели? —

Воскликнул он в чужой обители. —

Ищу его, друзьями стать!»

Не будет мальчик лгать,

В сердцах прося о помощи

У ведьмы в ледяном плаще.

Пиджак.

              Сон подхватывал его волнами и уносил всё дальше от настоящего, где пел женский голос, где тело билось в ознобе, где шёпот ласкал уши, где зыбкий песок обволакивал босые ноги. Снова и снова накрывало, захлёстывало волной, топило и вновь выкидывало на поверхность воды, а там тёплые нежные руки трогали его раскалённую кожу, как когда-то давно, настолько давно, что прикосновения были похоронены в памяти, проклюнувшись колючим тёрном. Вновь голос звал его. 
              Не тот, что он слышал раньше. 
              Ему виделся образ той женщины, пышной и белокурой, круглолицей и румяной, с широкими бёдрами и грудью, как две спелые дыни. На её подносе бутылки кислого шнапс, до того отвратительного, что пили его только заядлые и неприхотливые алкоголики. Она нависала над ним, меж её грудей собрались капельки пота. Он был очарован. Он так был очарован, что пьяный с развязанным языком умолял её выпить с ней, умолял разрешить проводить её домой или встретить вместе рассвет. Она так любезно дала ему единственный шанс, подарила надежду, а он, окрылённый, побежал покупать ей лучший букет, какой только можно представить. На том бульваре его привлекла вывеска ателье, где продавали пиджаки и сразу подшивали на месте. Мать — пока её не скосила болезнь — всегда говорила: «У каждого уважающего себя мужчины в шкафу должен храниться добротный пиджак». А он как раз тогда посчитал себя мужчиной, бывавшим в армии, подписавшим контракт — скорее уж безделия и отчаяния, нежели возомнив себя молодым и бравым бойцом, чья судьба умереть за справедливость на чужой земле, удобрив её собственной кровью. 
              Пиджак бы ему не помешал. Если так и не появится повода надеть его, хоть будет греть душу мысль, что на его рост и широкие плечи нашлась таки хорошая вещь. Когда-нибудь. Пускай. На самые тёмные времена. Вдруг, однажды в нём придётся хоронить кого-то очень важного. 
              Пиджак он так и не купил. 
              Однако испытал в процессе нечто большее — неожиданное спокойствие, когда сантиметровая лента вновь обвила его грудь, а низкий мужичок, похожий на свина, зажал между губ булавки. Вспомнилось, как мама, смеялась, приговаривала: «Это не иголки с бусинками, это корсажные булавки». 
              По дороге он купил два букета, один официантке из паба, другой матери на могилу. Он долго сидел напротив холодного могильного камня, и тот день без оглядки бежал к концу. Когда-то… Когда-то одна больно проницательная дама залезла ему в голову:
              — Тебя травили? — беспардонно спросила она. — Уж извини за бестактность. В армии или раньше? 
              — Раньше, — нехотя ответил он. — Как поняла? 
              Ещё один вопрос повис между ними в воздухе. 
              — Издержки профессии, — слукавила она, изучая его, ловя каждое изменение на лице, — в одном я ошиблась, думала, что такой высоченной туше никто не осмелится и слова плохого сказать. До армии тощим был? Расслабься, мне так-то нет дела. Если не хочешь, не буду. Но, опять же, я не твой враг, — она хотела дружески похлопать его по плечу, но сжала кулак и бесцельно махнула им внизу. — Что было самым худшим?
              Алело небо у горизонта, в пустыне завывали ветра, у бараков загорались фонари, тени бродили где-то там, где на ящиках раскидывали партию в блэкджек, стучали жестяными кружками с пенным пивом. Один хромал к ним, сетуя на отпуск по ранению — он-то жаждал крови и щедрого жалования, а не поездку на родину, где придётся бить баклуши несколько дней напролёт. Одно радовало — по его мнению там, в городских госпиталях, санитарки велись на шрамы и похабные комплименты, не то что здешние фельдшеры. 
              — Мать тогда накопила на хорошую ткань, сама мне школьную форму сшила, а эти… — он сделал паузу, провертел на языке одно слово, но озвучил другое, — эти schweine содрали пиджак с меня и порвали. Я впервые использовал циркуль не по назначению. В итоге мне ещё неделю угрожали детской комнатой милиции, — рассказывал он. — Думал, в один из дней со стволом приду, но тогда встретил в парке одного военного в отставке. Я кровь оттирал от рубашки, чтобы мать не расстроить, он и подошёл, совет дал, дескать, в армию мне надо, там свободно убивать всяких scheisskerl смогу.
              Она вдруг улыбнулась на его откровение, прикусила губу и ладонью прикрыла лицо, заглушая глупый смешок.
              — Чёрт, извини, — она толкнула его локтем в бок, веселясь. — Наверняка, случай с пиджаком не самый худший, но ты его вспомнил, потому что… за маму обида была больше, чем за себя. Да ты очарователен.
              — Как ты сказала?

              С той официанткой из паба всё же не вышло. Закат догорал, как свеча, а он стоял один. Ему отказали, мол, мал ещё слишком. Спустя пару лет он вернулся в город на несколько дней, чтобы решить вопросы наследства после смерти дедушки, а официантка родила ребёнка. «Это не мой сын! Нагуляла!» — с такими словами бросали уже её. Он тогда было решил, что все взрослые мужчины себя так ведут. Поэтому он и оказался мал для неё. Его отец так сделал, его дядя так сделал, задиры со школьной скамьи, и те, сделали так же. Это он неправильный, зачем-то цветы принёс, собирался все деньги потратить за раз, потому что знал, что заработает ещё. 
              Заработал, но так и не нашёл, куда тратить. 
              Теперь вновь видел кого-то на горизонте размытого взора, пытался что-то сказать. Рот наполнился глиной. Лихорадочный бред всё накатывал и накатывал, отпускал на короткий миг, словно издеваясь, давал короткую передышку и напоминал, что он ещё жив.

All the time
I'm grateful all the time
I'm sexy and I'm kind
I'm pretty when I cry
Oh, all the time
I'm grateful all the fucking time
I'm sexy and I'm kind
I'm pretty when I cry

"Ghost girl floats down the hall, draped in a white sheet with two dark holes. No one notices. Students laugh around her, with phones in their hands and stories in their mouths. Good days, pretty clothes, cool boyfriends and girlfriends. They have it all. They live the life. And the ghost watches them with a silent. No words. No phrases. No one looks her way. She's just a ghost.

The world forgets she's there."

«Наверное, там сейчас хорошо, сказала мисс Килман, по совету Уиттекера, борясь со жгучей обидой на весь мир, который презирал её, глумился над ней, отвергал, начав с главного унижения — наградил неприглядной внешностью, от которой люди воротят нос. Какую бы причёску ни сделала мисс Килман, череп с залысинами всё равно смахивает на яйцо, белое и голое. Какой бы наряд ни примеряла — висит как на вешалке. Она перебробовала всё. Ни для кого она не будет на первом месте. Никто её не полюбит. Кроме Элизабет, в её жизни есть только маленькие радости вроде ужина, чая, грелки на ночь. Однако нужно бороться, преодолевать себя, верить в Бога! Мистер Уиттекер сказал, что она послана в мир не просто так. Кто бы знал, до чего ей тяжело! Господь знает, ответил он, указав на распятие. Почему она должна страдать, а другим женщинам, той же Клариссе Дэллоуэй, удалось этого избежать? Знание приходит через страдание, напомнил мистер Уиттекер».