Костры моих пожаров тихо под слоем земли и пепла томит "безудержное веселье", в котором растворяет, опускает жар ниже и ниже, заканчивая на этом простом и старом как мир суженном - одиночество.
Веет ли в мою сторону морскими бризами попутный ветер - твой удел.

"Позови меня с собой.."

Туманы мыслей в устремленном за четвертую стену взгляде клубятся в миазме глубокой тоски, рисуя во внешних уголках мимические морщины. Под веком пролегли темные круги - последствия бессонных ночей, где прохожий - самый лучший друг, а лица вокруг - любящая семья.  Они что-то говорят, говорят, говорят... Я слушаю и киваю, а сам где-то далеко в своих мечтах целую призрака прошлого года.

- Мой капитан!

"Я приду сквозь злые ночи..."

Стена дождя по ту сторону стекла размывает четкие границы мира, отделяя хаотичными ударами сознание от физической оболочки к самой сути "скучаю". Что срывает с уст безнадежным вздохом одиночества. 

"Я отправлюсь за тобой..."

Ощущения все еще реальны. Каждый раз закрывая глаза память позволяет увидеть: изящные изгибы закаленного тела запутанного в белых простынях, прожигающий своей нежностью в глубины души взгляд, залитый темной зеленью, где по краям вкрапления желтого - бутоны калужницы в водах трясины. И руки... возведенные верх к покрытому испариной лицу, на кончиках дрожащих в судорогах пальцах протягивают любовь.

"Что бы путь мне ни пророчил."

Я закончил.

Это жестоко

Ты должен был отпустить меня уже наконец-то, а вместо этого снова кинул к обрыву, едва приподняв. 
За что? За что.  ЗА ЧТО

мне так хочется кричать, но я зажимаю себе рот

Можно я просто умру а не это вот все 

В лс на пьяные посиделки 

Их улыбки, их тягу друг к другу нельзя не заметить, как нельзя отрицать силу притяжения - Ньютон ее доказал. Кто был их Отцом-открывателем, когда руки не просто касались, но сплелись.
И кто тот Купидон, направивший взгляды ровно в центры и на самое дно зрачков, или что, мне, к сожалению, не ведомо. Все лишь случай, или так было суждено - ещё один вопрос без ответа, заставляющий в очередной раз задуматься о сути.
В неё я глядел, пока наблюдал за парой впереди. Не смотря на серость окружения, сливающегося бетона с небом и сырость, они создают атмосферу и задают ей тёплые, летние, свежие краски. Их пальцы цеплялись друг за друга словно дрались, примирялись, строптиво переплетались и снова и так яростно что невозможно. Любопытно,- подумалось мне, когда в этой игре двух молодых жеребчиков один второго задел за живое, но игра определённо стоила свеч. Если есть что задеть, значит есть надежда что оно не зря и не просто так навеяно в одночасье простым интересом, но может все сложится и будет не так прозаично, без вложений и эпиграфов из сети. Не хочется доказывать пикселями важность, но важно показать как можешь любить.
Как это возможно.
И дабы дать такую возможность, но не дать себе взахлёб этим отравиться, закуривая яды, силуэт отдалился и шагнул в противоположную сторону, с улыбкой подумав о прочем. И о том, как же все таки удивительна эта жизнь. Казалось бы, сегодня мы умрем, но завтра…уже наступило и ты в нем.
Так живи в нем.
Живи им в своём настоящем, где - завтра - новая страница чего-то ещё более прекрасного. Ведь нет ничего лучше попытаться снова обрести что-то стоящее, или хотя бы попробовать его обрести. Не бойся ничего. Страх - слабость, а бояться прерогатива дрожащих ничтожеств и немощи. Ты не такой. И никому не позволяй даже на секунду допускать мысль и сравнивать тебя с этой патологией души, ведь по-истине нет ничего более храброго. И даже в дождь ты не теряешь своей строптивой привлекательности, искренне полагаю это качество присуще было молодым поэтам и писателям, что так увлекают в свою цитадель поклонников целые поколения.
И как хорошо что идёт дождь, ведь тогда никто не разберёт моих шагов.

Он мог бы страдать вечность. И эту же вечность провести в блаженстве, но все предрешено, или решено, черт возьми, случаем. Предпочёл плыть по течению, пусть и не совсем говно. Никто из нас не говно, если честно.
Однако постоянно ловит себя на мысли, что мог бы быть чуточку лучше, если бы постарался, а не принимать с отвращением званых/незваных/ гостей и не улыбался так склизко и липко, непритязательно отталкивающим образом, совершенно не своими губами будто бы. Или же кажется? Думается ему, случайно поймавшему собственное отражение в зеркале напротив - в глазах - безднах, - никому совершенно не радующихся.
Морис никогда не был любящим, или сильно кем-то увлечённым. Его интереса хватало разве что на пару дней зависания в мессенджерах, целой ночи без сна и лёгкого клёкота в грудном, но это определяющий его максимум.
Люди его типа редко заводят знакомства сами, а если и заводят, то инициатива заканчивается ровно там же, где начинается чужая - интерес пропадает мгновенно, едва В его сторону потянется пятерня в ответ. Рукопожатие - сверхновая,- вспыхнет и на том все. Ресурсов поддерживать горение так мало, так скудно в количестве меньшем чем пальцев на конечностях, что они вечно мерзнут. Холодно не только телу, не столько телу, как холодно внутри. И Морис часто кутается в чёрный и оверсайз, часто греется градусами и совершенно забывает есть, а потому такой… никакой, наверное, с этими серыми цветами и оттенками в коже, с глубиной теней на лице и синяками под глазами, с грустью в душе. Кто-то носит в мешках под глазами картофель или редис, а у Мориса там прозапас немного сигарет, злости немного на потом, знаешь, потому что сейчас не время. Немного того, сего, старых фотографий, чьи-то непрочитанные сообщения, горсть альтернативной музыки, лирики и чашка эспрессо.
Морис не очень приятный и не совсем удобный.
Но каждый из нас немного Морис.

Высоту потолков подпирают столбы,
на них ткани легки, их ласкает ветер.
Он так ею проник, задевает, кружит,
Приласкает, отпустит, потрепет…

Маркизет поддается, плавно гнётся, шуршит
Наполняет пространство звуком,
А за ним наяву, но словно во сне,
ты прекраснее в свете лунном.

Стоит ли подойти? Нужно быть посмелей,
Сам себе повторялся вечность.
И пусть время идёт, ночь сегодня длинней
Мне никак не сойти…или может уже?
Выжитый из ума скоротечно.

Сердце сильно так бьется, куда-то спешит
Вопреки пригвозжженному телу,
Как бы силы найти, шаг хотя бы ступить,
Потянуться к тебе навстречу…

Шумный глоток не из кубка вина,
Воздух трудно даётся что-то…
А за тканью она, словно кошка гибка,
Грациозная в складках шелка…

"— Против исчадий Ада,
против порождений Тьмы и против детей ночи,
против нечестивцев всего рода людского,
против легионов…
Мы выстоим тебя одного."

Железо на теле. В груди - железо и свинцовые тучи над головой. Истоптанный не одной милей сапог наступает в глубокую лужу, следом - второй. Шум дождя глушит всплески, но их же и порождает. И тело, что спешилось с полудохлого коня, ведет его под узды к трактиру под аккомпанементы благовест. Он мог бы выбрать дорогу к дверям храма что стоял на холме и мрачно наблюдал провалами окон и незапертых бойниц. Мог найти в его стенах покой, отдых, очистить свою душу, но знает наверняка - эту душу не очистить молитвами, не привести к свету отпущением грехов, не дать фору признанием содеянного Божьей волей. И даже если Бог вeл и направлял его все это время по пути нескончаемого кровопролития, ему дорога лишь одна - в преисподнюю.

Дверь открылась представляя взору фигуры убогое убранство постоялого двора: затертые деревянные столы и такие же стулья, какие-то жалобные и грязные шкуры зверья на стенах, ничем не изолированный камин с трескучими поленьями, искры от которых то и дело стремятся к доскам на полу. Чашечная за которой с хмурым видом стоит судя по всему хозяин харчевни, разливая в потемневшие пинты то, ради чего сюда до сих пор приходят люди: нищие крестьяне, мясники и лесорубы, пахари и охотники, простые зеваки и путники - все собрались этим дождливым вечером здесь ради единой цели,- единственной вещи что их объединяет по духу в одно,- дешевое пойло. Желтый свет факелов и свечей содрогнулся с вошедшим в помещение сквозняком, разбавившим духоту и смрад немытых тел, алкоголя и тушёных харчей запахом дождя и сырой почвы. Содрогнулись и тени. И вместе с теми постояльцы обратили внимание на нежданного гостя, хлюпающего промокшими сапогами к свободному столу.
Ненадолго повисла тишина, гомон затих, голоса померкли и даже фальшивая игра на лютне оборвалась на «фа». Немое любопытство, в котором каждый из присутствующих сделал вывод было недолгим, потому в помещении снова пошли разговоры, застучала посуда и заныл инструмент в руках явно лишенного слуха музыканта.
Стоит отдать ему должное - парень действительно старается. Словно неопытный любовник перебирает своими сухонькими пальцами наугад и поигрывает ритмом, что бы хотя бы разок дотянуться до струн души невольных слушателей. Это упорство, или упрямство, восхищает. И то, с какой отдачей парень ловит случайные взгляды тоже, с улыбкой - единственным привлекательным моментом во всем не зрелом по-жеребячьи образе - по-новому отыгрывая незатейливые мотивы. Иногда и не самые приятные. Это было видно по лицам некоторых постояльцев, за которыми волей не волей следил вымокший под дождем человек, наблюдающий в целом за обстановкой в трактире. Никому не нравится, но оно и не мешает в общем-то.
Наблюдал и за тем как в его сторону движется тучноватая женщина, трактирщица судя по всему.
— Мир тебе, незнакомец. — Скрипнула она измученно, — будешь что-то пить или есть?
— Мир,— мужчина кивнул, а затем исправился махнув запястьем поверх стола,— Нет, пить я не буду,— подумав, добавил:
— И есть тоже.
— Н-да? Интересно так. И что же ты забыл тут в таком случае, если ни выпивка, ни еда тебя не интересуют? Может, у тебя просто кошель худой или вовсе нет ни гроша?— А по виду сразу и не скажешь, кто перед ней. Одет не шибко хорошо, но и не дурно: вымокший плащ на вид из хорошей ткани, даже не рваный, а что под ним конечно вопрос. Как и лицо собеседника, скрытое в глубине капюшона.
— Стол не занимай, бродяги нам здесь не нужны. — Прозвучало достаточно пренебрежительно и дерзко. Женщину что-то раздражало в незнакомце. Нет, она не знала что конкретно в нем ее бесит, может, его инкогнито или спокойствие и глубина голоса, но нежелание отведать и испить местных харчей и браги сработало как красная тряпка для быка. К тому же, она слишком утомилась за этот вечер, что бы расшаркиваться перед каждым залетным зевакой.
— Мне нужен ночлег. Мягкая кровать и место где я могу вымыться после долгого путешествия,— Гость бросил на стол увесистый кошелёк, не обратив внимание на попытку его принизить. Взгляд женщины привлёк звон монет, - по звуку их было там не мало, если не слишком много,- что стало исчерпывающим в их коротком диалоге. Не долго думая, трактирщица потянулась за тем, хитро щурясь на больно щедрого, или шибко глупого посетителя.
— Так откуда ты?
Правильно говорят, что деньги в этом мире решают если не все, то большинство проблем. Корысть и коррупция, предательство - тоже следствие выгоды, а что человеку в действующих реалиях выгодно больше всего? Верно, золото. И чем больше его, тем лучше. Да только есть вещи, которые они не решают и от которых откупиться даже всем золотом единого континента ты не сможешь.
Одна из таких вещей, как бы-то банально не звучало, смерть.
— Я много где был,— и видел много.
— А родом откуда? — Она позвала его за собой, поманив жестом, а кошелёк этим временем пропал в грязном фартуке. И ведь не побоялась взять сразу все - вот он пример человеческой жадности.
— Наргбат.
— Это где такое? — Смотря как тяжело поднимается со стула посетитель, трактирщица пыталась припомнить хоть один город с таким названием, но так и не смогла.
— На западе,— И не мудрено, ведь Наргбат ныне не существует, ещё с тех времен как на землях континента стали бесчинствовать первые чудовища. И память о нем затерялась в веках.
— А зовут как?
— Альвиам,— а он вот ещё помнит,— Торог.
Но не уверен, что в этот раз верно представился, смутно припоминая имена, коих запомнил не мало, но какое из них его - в этом нет уверенности.
— Надо же, а имечко-то у тебя не из наших,— женщина пропустила его перед собой в неприметную дверь.
— Я Ригбис, сестра хозяина таверны. Мой брат, Орис, перенял это дельце у своего покойного товарища,— зачем-то рассказывает ему, пока они поднимались по лестнице на второй этаж.
— С тех пор и тянем хозяйство на своих плечах. Я не могу бросить брата, а он решил что это — с неким пренебрежением указала на затертые воском стены,— теперь его крест.
— А что случилось с ним?
— С предыдущим владельцем-то?
— Угу. — У Альвиама промелькнули в голове и свои догадки. Может, его загрызли волки или деревня в не далёком прошлом пережила нападение нечисти. Такое вполне могло случиться в это неспокойное время. Неподалёку от левого рукава Эвы были замечены группы хищных вергов - мелких тварей, что никогда не существуют по одному и охотятся в группе. Низшие из встречавшихся ему монстров, самые слабые, но было в них то, что вызывает у Торога оскомину на покрытом тенью лице. Верги вьют свои гнезда в животах беременных женщин, существуют там какое-то время вместе с телом нерожденного дитя, а затем на свет появляется такое же мерзкое отродье.
— Упал с лошади и свернул себе шею,— усмешка Ригбис вернула мужчину из терний мыслей.
— Был вусмерть пьян и наверняка даже не понял ничего, пока летел с крупа наземь, — в толстоватых и коротких пальцах звякнула связка ключей.
— А брат все себя винит. Они ведь вместе придумали пьяными верхом соревноваться. Может, не поддержи он эту идею, Сату был бы жив. И мне не пришлось бы горбатиться тут день и ночь.
— А чем бы ты занималась в таком случае? — Ему понятна причина, но не понятно почему трактирщица жертвует своим временем ради чужой идеи.
— Разве нет у тебя любимого дела или других забот? Семья, дети, хозяйство.
Повозившись с замком, трактирщица с нескрываемым раздражением толкнула дверь рукой. И пока та скрипит, грубо прибила ключи к мужской груди, кажется даже слегка удивившись обнаруженной нечеловеческой жёсткости чужого тела.
— А это не твое дело! Жди, через час натаскают тебе воду. — и резко отошла, оставив гостя провожать ее взглядом до первой ступени. И чем он ее так разозлил? Взглянув на ключи в своей руке, Альвиам заперся в комнате.

— Идём со мной и ничего не бойся! — Звон этого голоса я запомнил надолго. Он вёл меня и направлял, а может управлял мной, очаровывая вкусным звучанием. В нем вереск распускался на горбатых холмах и стелился в низины, били ключи, звенели колокольчики и щебетали птицы в шумящей листве вековых деревьев - все это напоминало мне о доме, а вокруг между тем простирались мертвые земли Ораха. Ее пальцы цеплялись за мои и тянули вперёд, в нескончаемую белую пустошь. И я шёл не смотря по сторонам, не оглядываясь назад, не опуская глаза на пыльную обувь и «змеиную шкуру» чужой для меня земли. Все своё внимание я отдал ей, не отводя взгляда и боясь потерять из виду хоть на минуту, на секунду, на толику той(!) дабы не потерять насовсем. Дабы не остаться одному больше…
— Никогда.

Время к закату,
рука сама тянется к стойке
За той утомленный стоит бармен и чадит
Затянуться тоже,
взяться покрепче за лишнюю стопку
Не копаясь в себе,
- да и зачем,-
сладко мне или горько

Не зачиная сюжеты
и не проворачивая кадры
Не расставляя по столбикам
«за или против»
Рюмка за рюмкой,
без изысков и удовольствия
Только бы…
вымыть из памяти
чертовы те бокалы

— А тут пыльновато, — Это ещё мягко сказано. Ноге негде ступить, если честно.

— Я давно здесь не был.

— Заметно.

Тихая усмешка вклинивается в звук шагов и скрип пересушенных полов - здесь не только пыльно, но и душно, очень сухо, почти нечем дышать. Дом стоял законсервированный пару лет, а значит работы будет много. Думая об этом, я вздыхал, ступая в почти кромешной темноте дальше из прихожей в гостиную, кажется, в этой тьме едва ли что можно разобрать. Нужно открыть окна, если они здесь есть.

— Ничерта не вижу…

— Пойду проверю щиток. Если мыши не перегрызли провода, то у нас будет свет, — только твои светящиеся как фары желтые глаза.

Киваю и верчу головой, а сам думаю: зачем, дурак, ничего же не видно.
Но ты видел все. И я, признаться, боялся тебя. И боялся что ты это замечаешь.

Terra Tenebrosa — шведская метал-группа, образованная в 2009 году в Стокгольме.

Снова ты. Здравствуй, проходи, пусть я тебя и не ждал. Будем честны черт возьми совсем не ждал, душа моя. Но вот мы встретились вновь. Для чего? Какую киноленту мы вытянем сегодня, расправим и развернём, разглядим на свету? О чем ты решила напомнить мне в этот раз, явившись…

— Ненавижу галок. — Ты смотрел за стекло панорамного окна на мир: внизу разлился всеми оттенками серого и контрастным освещением город - центр столицы - было красиво наблюдать за тобой на ее фоне.

— Почему? — На вопрос простодушно пожали плечами, ковыряясь пальцами в пачке с сигаретами марки Richmond. Никогда не любил их запах, но тебе определённо шло.

— Просто не люблю. Они очень громкие, — причина не в этом, верно? Хватает нечёткого призрака отражения на стекле что бы это понять. Да и интонации, будем честны, тоже было вполне достаточно - галок он ненавидит не поэтому. А вот почему…

— Это просто птицы, — он не скажет даже мне. «Даже», хах, и почему я так думал о себе. Разве хоть чем-то, хоть в чем-то отличался от всех прочих, кто был с тобой сколько-нибудь.

— Да. Я знаю.

Ровно так же, как он любовался видами и наводнённым птицами небом, им любовались другие. Мне «повезло» оказаться в их числе. Однако, знаешь, я всегда был созерцателем. Не будем отрицать очевидного, да?

— Весь город как на ладони,— и вот отражений уже два. Одно затягивается, и разгоревшийся огонёк привлекает внимание.
— Хочешь пройтись?
— Нет.
Слышно как горит табак; слышно отдаленно брачные крики летунов за стеклом; слышно тиканье наручных часов; слышно как утекает время, но никто из нас не спешит за оборотами стрелок, не рвётся успеть - все происходит здесь и сейчас, ведь нам некуда торопиться. Вся жизнь она там, - ты говорил,- а мы здесь. Как наблюдатель я понимал и все еще понимаю о чем ты.

Ещё немного и ожидаемо вниз срывается пепел. И ожидаемо никто ничего не стал с этим делать. О ж и д а е м о ты даже не взглянул
— … их было столько же? — на меня.

Ожидаемо было и то, что я стал понимать «почему».

— Кого? — Кивок на птиц. На них ты смотришь - это тоже ожидаемо. Напрягаешься. Я вижу как поджимаются губы, как мрачнеет выражение лица; желваки заходили.

— Кого? — Начинаешь раздражаться, подозревая. И только нежелание разозлить заставляет подавить эту треклятую улыбку, что так тебе нравилась. Гашу ее затяжкой, притянув к лицу за запястье пальцы с помятым изрядно фильтром. Он греется и наверняка уже обжигает. Губы вот обжег, пусть лишь слегка. И едкий дым в лёгких ещё какое-то время не дает говорить нам обоим.

Когда он осел и прижился, я выдохнул:
— … галок, кого же ещё.
— А, — и ты тоже смог,— угу.

А я ведь догадался, верно? Их было, есть и будет так же много, как и этих самых галок. И всех их ты не любил, не любишь и не будешь любить никогда - крики не дают сосредоточиться на внутреннем звере; на лесе.

Знаешь, может ты прав и я в самом деле орнитолог? Парочку побитых тобой галок я успел уже подобрать. Только вот так уж вышло, что я, как и ты, тоже теперь их не выношу. Я вообще, - можешь себе представить? - никогда не любил птиц.

Как-то это все грустно.

"Уходящий в подвалы крейсер..." - мне завещали.
Стук каблуков, как звук приближения чего-то неизбежного; как затишье в горах перед срывом тонны снежных масс; как стремительно уходящая с песчаных берегов вода; как...
- ... я поймала тебя, - этнические мотивы, как Эпос - этого достаточно что бы охватить ее бытие в пластической объёмности, но слишком сухо и неопределенно, что бы выразить мириады искусно подобранных образов. Она коварна. Она стихийна. О н а - Д и а в о л.
Но даже Диавол снял бы шляпу, признавая поражение перед источником всеобъемлющей и всепоглощающей темнотой этой души. Красной, как кровь. И черной, как Грех.
Тонкий каблук, острый словно кинжал, давит на грудь. В комнате под красным светом - Маркиза - Нет. Не так - К о р о л е в а. Ее Величество Хаос склоняется над пригвожденному к полу телу, затаившемуся в ожидании приговора. Что же скажет она, наползая змеем-искусителем, протягивая в тонких светящихся пальцах запретный плод.
- Ешь, - шепчут пухлые губы. Давай, еще ближе... и можно увидеть как блестит на них помада, будто живительная влага: ее губы - источник. Или сток... Чем угодно клянусь, я бы испил и то и другое, но, - ха-ха...- чертовски жаль, что способен лишь только в п и т ы в а т ь ее образ, как пересушенный ягель на панно. Как декорация на сцене ее триумфа, не имея ни права ни сил подняться.
- Ешь. - Повторяет она уже строже, подчиняя. И я подчиняюсь - это ее победа. Это моя конечная. Мы оба знаем в чьей груди дыра шире, и кто оставил эти раны - тоже. Оба догадываемся, что произойдет дальше. И оба ж а ж д е м э т о г о.
Надкусанный персик падает на пол, липкие пальцы прихватывают лицо и больно впиваются в щеки иглами, а потом она целует. Долго, затяжно, пачкая губы всеми цветами радуги в черно-белом. Наблюдает из под вуали ресниц за химией на дне расширенных зрачков; устремляется куда-то дальше за ржавые замки на дубовых воротах; ниже - под магматические слои; дальше - больше, в самую суть, сука, затрагивая струны души. И вот мы уже в движении...
Остается только спросить себя: какого это, когда в крови нет кислорода, а только ядовитая смесь из димедрола и алкоголя; вкус персика и ее помады во рту; под пальцами скрипит латекс и сердце бьется так, что уже не поспеть за ритмом. Удар. Удар. Удар.
Размазывает по костяшкам кровь и смеется. Н а с л а ж д а е т с я. А потом обманчиво покорная запрокидывает голову за тянущей волосы рукой, отдается сполна в этой лихорадочной качке, будто хорошая девочка подставляется разбитым губам и стонет, п о к о р е н н а я... дает надежду (обманщица) на спасение, но тут же ее отнимает, берясь за горло. И кто теперь хозяин положения, милый, - читается во взгляде туманных глаз. И вот ты снова с пьедестала на самое дно, падаешь и разбиваешься, хаха, охотно...
Снова пол.
Снова на ножах и, - для нее тут твое место - под каблуком.

— Денёк был так себе. — С этими словами юноша подошел к мини-бару и взял первую попавшуюся на глаза бутылку. Что за напиток - он не знал, но на вскидку, бегло окинув взглядом квадратную бутылку, решил - это точно что-то крепче вина. Оно и хорошо, если честно. Другого сейчас не хотелось ввиду несостоятельности этих будней, да и его самого как реализатора.

— Вот как. Расскажешь? — Откликнулись в стороне. В проеме возник еще один участник этой зарисовки: статный мужчина средних лет, может, чуть старше тридцати семи, в рубашке и брюках, неспешно крадётся к пустому креслу и ослабляет красивый узел Тринити под горлом.

— Нечего рассказывать, — рука ставит наугад взятый стакан, — Просто устал

— А ты попробуй?

— Попробуй, говорит…— Прозвучало ворчливо.
Мужчина не дошёл до кресла и встал на ковре, следом за галстуком расстёгивая манжеты рубашки и ослабляя ремешок часов на точёном запястье.

— А может мне не хочется пробовать. Может, я в настроении просто выпить в тишине и пойти спать, м? — Хмыкнул юноша и наклонил бутылку над стаканом.

— Что ты делаешь? — Но едва ли успел пролить хоть каплю, как все тут же отняли вызвав шквал негодования, бурю эмоций и протест в сощуренных глазах.

— А что ты(!) делаешь блин?!

Смерив нахохлившегося паренька взглядом, старший товарищ отставил вылитую незачем и не туда порцию на столик, взяв другой, невысокий и пузатый бокал с толстым дном.

— Не веди себя как дилетант. Виски нужно пить правильно.

— Ох! Ты со своей важностью и педантичностью точно наживешь себе врагов, помяни мое слово, б р а т. — Пока напиток лился янтарной струйкой в дорогое стекло, парень нашёл чем огрызнуться. А как ядовито это звучало, м-м-м, можно долго ещё смаковать.
Их взгляды ненадолго встретились, поцеплялись за зрачки друг друга, затем разбежались кто куда: один стыдливо и смущённо куда-то за кадр в сторонку, а второй - на протянутый бокал.

— У меня нет и никогда не было врагов,— сказанное звучало монотонно, безлико и бесцветно, — И не будет. Держи.

— Это почему же? — Молодой человек скептично отнёсся к словам старшего, ведь точно знает не понаслышке, что врагов, как и друзей, у человека в своей жизни может быть в избытке. Это относится и к части про любовь,- думает парень, передав из руки в руку стакан и отпивая. Наверняка вкус не поменялся бы, налей он себе в тот, первый, высокий и с тонким дном, но отчего-то пьётся приятнее, и даже легче.

Мужчина налил и себе, поболтав задумчиво содержимым в бокале,— Потому что враг, как и друг, может быть только один. Этот статус ещё нужно заслужить, ибо ровно так же, как и дружба, вражда должна доставлять удовольствие обоим. Как и здоровая, равная взаимовыручка, конкуренция и соперничество должны быть на том же уровне - достоинство статусов «друг» и «враг» в значимости и важности оппонента. В его исключительности для тебя, как личности.

Они оба сделали по глотку и уселись в кресла, прежде чем младший решил возразить:
— Не согласен. Что если человека травят, гадят ему всячески и оскорбляют? Делают больно, подставляют. Разве это не враги?

— Нет, — всего одно слово, да как отрезал. Юноша покривился на блики в бокале.

— Ну конечно.

— Давай представим такую ситуацию: идёшь ты в лесу, к примеру, прогуливаешься, погода тёплая, весенняя. И тут ты внезапно наступаешь в яму. А в яме этой узлы из змей. Они кусают тебя за ногу, шипят под ботинком, извиваются и в целом выглядят неприятно…
— Ядовитые?
— В некотором смысле, да - у этих поганые языки - это ужи.
— Ммм…
— Разве ты будешь считать их врагами?
Парень отрицательно поводил носом,— Нет, не думаю…
— Вот. А шипят и кусаются они только потому что боятся тебя. Ведь это ты наступил в гадючник, ты первый потревожил их.
— …
— Страх и неуверенность, травмы делают людей змеями, а змеи обычно держатся группами в сезон «обострения» своих состояний. Чем их больше - тем они страшней и сильней. Так они думают, а на деле лишь кучка ползучих гадов. И потому у меня нет и не будет врагов, ведь я не боюсь ни змей, ни гадов.
— А друзья? Их может быть много?
— Тоже нет. Бывают хорошие знакомые, приятели, но друзей может быть один-два.
— Странно…
— Не странно. Если для тебя каждый друг - то никто тебе не друг. И ты никому, потому что тебя легко заменить кем-то ещё. И потому у меня нет друзей. Д р у г о е д е л о семья…
— А знакомые?
— Достаточно… Имён некоторых я даже не помню.
— А как же я? Кто я в таком случае? И если врагов и друзей у тебя нет, то, получается, знакомый, хах?

Мужчина поднёс бокал к губам и замер, наблюдая пару секунд за мальцом.
— Ты… совсем д р у г о е д е л о.

— В каком смысле? — Недоуменно спросил собеседник, смотря как улыбка неподалёку цедит напиток.

А затем до него дошло…

Откинувшись на спинку кресла, парень смущённо отвернул лицо, смотря снова куда-либо, но только не на старшего, обдумывая сказанное и попивая правильно ирландский виски - из рокса.

Я возвращаюсь к этой могиле уже в тысячный раз.

— … твои руки такие горячие,— прикосновение к ним вызвало дрожь в теле. У меня - от трепета, у него - от изумления, ведь почувствовать этого я не мог,- нет, не так,- этого нельзя было почувствовать на расстоянии двух мониторов. А между ними ведь километры. Между нами километры.
— Откуда ты знаешь? — Не знаю, но чувствую. Пожимаю плечами и смотрю в удивленные глаза, заочно зная какого они цвета. Сейчас бы добить, но хочется оставить это на потом. Сохранить ненадолго немного мистики в происходящем, оставить за этим какую-то загадку, а может просто позволить тебе ещё немного поиграться в дурачка. Да и мне тоже если честно было интересно участвовать в представлении что ты здесь устроил. На сцене «два незнакомца», встречайте. Да только ни зрителей, ни оваций, торжественного улюлюканья из зала никто из нас двоих не получил. В этом театре нас всего двое, но, может, на сцене лишь я один.
— Так не бывает,— на смуглом лице пролегла хмурость,— Говори, как? — и хочется разгладить застарелую морщинку между бровями. Всегда хотелось смягчить острые углы в лице напротив, снять эту шипастую мрачноту и позволить солнцу целовать колючие щёки долго, звонко, мягко, мокро. Как я хотел бы их целовать, обнимая овал ладонями.
В свою очередь насмешливо смотрю и дивлюсь про себя, какой же он занятный в этой своей новой, невежественной форме - лжец, но я хочу позволять себя обманывать. Что угодно, только останься ещё ненадолго.
— Ну?
— Что «ну»? Я не знаю, просто почувствовал так, — сдаюсь. Признался не очень честно и выиграл себе время, отведя мокреющий взгляд куда-то в сторону горизонта за окно, где - море. А над морем кружат птицы. Подумалось в который раз о галках, что он так не любил. А ещё о том, как забавно ошибался на мой счёт называя орнитологом. Эти воспоминания вызывают на лице улыбку, а в сердце - оскал,- трещину, что в тот последний раз расколола мое лицо на пополам. В ней все еще гуляют сквозняки, со свистом выгоняя все живое. Может, потому столько мимо прошло, задерживаясь поскольку постольку, а мне и не больно - я все рассыпал в ту самую ночь. Обронил на пол эмоции на пушистый ковёр как бисер, растерял, а собрать так и не смог. Да и муторно это. Пришлось взять пылесос что бы окончательно и раз и навсегда с тем разобраться. Что бы больше не стоять так, как сейчас, глядя на запотевшее стекло и пытаться разглядеть в этой мути движение жизни «за», но больше никогда «вокруг».
Молчание затянулось и руки напротив суховато потерлись друг о друга.
— Ладно, понятно. Значит ты эмпат или типа того?
— Типа того,— как бы не обращать на него внимание? А зрачки то и дело возвращаются к солнцу, на которое невыносимо смотреть, но так хочется. Оно, мое солнце, щурится и очень вкусно ухмыляется. Так вкусно, что невольно закрадывается мысль откусить эти губы-ягодки и смаковать так долго, насколько вообще хватит вкуса. Выжать без остатка и только затем глотать не жуя. Я бы съел его. И настолько глубоко это во мне засело, что уже не вытравить даже сквозняком. Даже огонь не вытравил, а я так долго поддерживал его горючими. Но откуда тебе знать, ты же где-то там давно все отпустил, а сейчас здесь только что бы снова выпить чашку кофе, предложить мне и в который раз узнать что кофе-то я никогда и не любил.
— Хм. Тогда какого цвета у меня глаза? — Зачем.
— Твои глаза?
— Мои. Какого они цвета,— теперь я понимаю что эта насмешка направлена только на меня. Он смеётся и продолжает щуриться, — ты же эмпат, так ответь,— и издевательски раскрывает глаза пошире, оттягивая пальцем нижнее веко, что бы было лучше видно насколько в его глазах я дурак.
— Твои глаза…— ничего, я переживу и это, подыграю. Ты ведь так это любишь,— думаю, они голубые.
— А вот и нет! Не угадал, — Заразительно смеётся волчий рот, а мне по-настоящему неловко отчего-то. Ему весело, а мне неприятно, ведь я нарочно ошибся держа на уме глубокую, грязную зелень этих топей, по краям которых, да вокруг болотных кочек, желтые вкрапления цветков калужницы. Навсегда запомнил цвет глаз в которых тонул и уже в который раз позволил себе захлебнуться. Кому-то море по колено, а мной удел - быть затянутым в трясину.
— Вот черт.
— И никакой ты не эмпат получается.
— Получается так, — с неловкой насмешкой смотрю вниз на покрытую золотистыми волосками руку, припоминая про себя сеточку старых порезов, а ещё тату демонического козла на его теле, все еще считая это сексуальным.
— Извини. — Тянусь к ней дрожащими пальцами, что бы обжечься и сгореть от стыда очередного желания быть преданным этими самыми руками, что в последствии множество раз мне наобещают, а затем отнимут втрое больше и оставят ни с чем.
— Ничего, бывает. Просто больше не будь таким самоуверенным, Марк. — Я был готов ко всему, но отказаться от тебя готов не был. И даже сейчас, кивая, брал все без остатка, держа его ладонь в своей руке так же крепко, как и все те минувшие годы, но лишь в уме.
— Я останусь сегодня у тебя?
— Оставайся, — хоть навсегда. Ты и это твое новое имя,— Дан.

Давно я не писал тебе. И снова привет, здравствуй, как ты, моя душа?

Здесь темно и сыро. Тихий сноп под ногами уносит отголоском эхо крадущегося шага куда-то вперёд в темноту коридоров, где - Тьма - бездна - имеет глаза. Она смотрит пронзительно долго и не моргает, ждёт. А чего? Чего она хочет в моменте липкого страха, что окутывает тело будто тополиный пух, щекочет нос и заставляет слезиться глаза. В целом это чувство напоминает аллергию, болезнь. Как правило с недугом пытаются бороться, даже если итог очевиден и конец уже не за горами.
(«Это так наивно, но мы ведь никогда не…верно?»)
— в е р н о — За горами только не сбывшиеся мечты, ожидания и планы - это все было смыслом жизни(?)
Или жизнь как и завещали философы-мыслители экзистенциализма, эти потворщики абсурдизма, бессмысленна?
— Бездна бездну призывает; — эхо вторит, тихо шепчет. Холодные стены ловят звуки, продлевают, как если бы умелый скрипач тянул ноту смычком в своей немыслимой длине пальцев, но тихо. Так тихо, что волосы дыбом и мысль
(«это не стены»)
а не показалось ли?
(«эти руки ты узнаешь»)
И кто-то танцует в темноте; всплески потустороннего кругами на воде отражают белые стопы; глаза устремляются к высоте потолков, а там зрачки. И их так много,- я думал это звезды на небе в негативе,- на высеченном будто из мрамора лице.
— … голосом твоим.

Хватит.
Ладно.
Кто-то играет не со мной, но мной, будто оно неживое.
Но я живой. Я живой, слышишь? Все еще.

— Вставай. — Над розой макушки, пыльной и в грязи, то ли голос, то ли гром - контузия не даёт распознать звуки; отголосок взрыва мерзким писком царапается в перепонки, дорывая одну, из которой уже подтекает кровью вся львиная решимость. Ее доли не хватило, от того ли все так печально складывается. Если честно, то даже не жаль. Как-то раз мне кто-то сказал: «-не жалей о сделанном, жалей о не сделанном», и я даже проникся сказанным, но не вдумывался слишком глубоко, не придавал значения такой простой, в меру летучей фразе, ведь все объективно просто и понятно, но как не жалеть? Однако, существуя сейчас, в моменте, в ужасе наконец-то проясняющихся звуков, в какофонии воплей, разрывов, гула ударных волн и хлопков свинцовой череды, я понимаю…уже слишком поздно жалеть.
Ада нет, но Ад есть.
И я здесь.
В Аду.
Распахнутый взгляд с ужасом наблюдает за проклятым событием, за движениями тел и тяжелой техники, за треногой шагающего над головой механического монстра - меха поднимает люки, выдвигая заряженные стволы энергетических пушек. В этот момент многие помолились не существующему богу. Наверное, и я тоже, заворачивая зрачки куда-то к самому каркасу железного брюха, разворачивая грудную на триста пятьдесят вослед, будто заворожённый, но на деле мною правил страх. Мы не были готовы к таким технологиям - их наука опередила нашу, а может кто-то намеренно залепил людям глаза и уши, лишь бы не возникало вопросов. Вопрос есть: кто он, что сотворил такое?
Каков же был ответ в твоей голове не твоим и не чужим голосом. Скажи.
Импульсы с визгом прорезают воздух, тела, бронетехнику, все в кучу плавит и превращает в решето, в груду оплавленного металла, жжёной плоти, чаще - все вместе, что даже кровь в жилах стынет, но тут же закипает новой заряженной волной; воздух дрожит и дымится, насыщенный железом и углекислым газом. Мы заметно уступаем боевой мощи противника, мы устаем, мы проигрываем и сдаём позиции, но кто-то, или что-то, сжимаясь на помятых плечах железной хваткой, повторяет:
— Вставай! — вопреки отчаянному сопротивлению разума, вопреки бессилию, силы как-то сумели найтись на подъем. Рваный сапог вступает в мешанину из глины и крови, машинного масла, пороха, или то прах…Рука сжимает ещё крепче серый от сажи автомат, опираясь на него будто даже всем весом тела, лишь бы было на что. Я встал, но что дальше?
— Поднимайся и борись, солдат! — Вот оно что. Как же я мог забыть…
— … Это твоя работа, так делай ее до конца,— голос никак не уймётся, да и кто бы подсказал как его заткнуть.
Но все же он прав. Он чертовски прав, даже если это и не голос вовсе, а мысль. даже если руки на плечах - мое упрямство, даже если Бог покинул нас, или его вовсе и на самом деле нет, а в горле пересохло так что не закричать… я знаю что должен делать.
Свинцовое небо над головой и его подпирают башни топчущих живое машин, накрапывающий дождь приглушает ярость пламени не только в сердцах, душах и пепелище. Дождь рано или поздно пройдёт, но а я ведь не дождь. Я не пройду.
— Со мной мать и отец; со мной Дельта.
Может, мы и проиграем, но…

себе я проиграть не могу.