Я возвращаюсь к этой могиле уже в тысячный раз.

— … твои руки такие горячие,— прикосновение к ним вызвало дрожь в теле. У меня - от трепета, у него - от изумления, ведь почувствовать этого я не мог,- нет, не так,- этого нельзя было почувствовать на расстоянии двух мониторов. А между ними ведь километры. Между нами километры.
— Откуда ты знаешь? — Не знаю, но чувствую. Пожимаю плечами и смотрю в удивленные глаза, заочно зная какого они цвета. Сейчас бы добить, но хочется оставить это на потом. Сохранить ненадолго немного мистики в происходящем, оставить за этим какую-то загадку, а может просто позволить тебе ещё немного поиграться в дурачка. Да и мне тоже если честно было интересно участвовать в представлении что ты здесь устроил. На сцене «два незнакомца», встречайте. Да только ни зрителей, ни оваций, торжественного улюлюканья из зала никто из нас двоих не получил. В этом театре нас всего двое, но, может, на сцене лишь я один.
— Так не бывает,— на смуглом лице пролегла хмурость,— Говори, как? — и хочется разгладить застарелую морщинку между бровями. Всегда хотелось смягчить острые углы в лице напротив, снять эту шипастую мрачноту и позволить солнцу целовать колючие щёки долго, звонко, мягко, мокро. Как я хотел бы их целовать, обнимая овал ладонями.
В свою очередь насмешливо смотрю и дивлюсь про себя, какой же он занятный в этой своей новой, невежественной форме - лжец, но я хочу позволять себя обманывать. Что угодно, только останься ещё ненадолго.
— Ну?
— Что «ну»? Я не знаю, просто почувствовал так, — сдаюсь. Признался не очень честно и выиграл себе время, отведя мокреющий взгляд куда-то в сторону горизонта за окно, где - море. А над морем кружат птицы. Подумалось в который раз о галках, что он так не любил. А ещё о том, как забавно ошибался на мой счёт называя орнитологом. Эти воспоминания вызывают на лице улыбку, а в сердце - оскал,- трещину, что в тот последний раз расколола мое лицо на пополам. В ней все еще гуляют сквозняки, со свистом выгоняя все живое. Может, потому столько мимо прошло, задерживаясь поскольку постольку, а мне и не больно - я все рассыпал в ту самую ночь. Обронил на пол эмоции на пушистый ковёр как бисер, растерял, а собрать так и не смог. Да и муторно это. Пришлось взять пылесос что бы окончательно и раз и навсегда с тем разобраться. Что бы больше не стоять так, как сейчас, глядя на запотевшее стекло и пытаться разглядеть в этой мути движение жизни «за», но больше никогда «вокруг».
Молчание затянулось и руки напротив суховато потерлись друг о друга.
— Ладно, понятно. Значит ты эмпат или типа того?
— Типа того,— как бы не обращать на него внимание? А зрачки то и дело возвращаются к солнцу, на которое невыносимо смотреть, но так хочется. Оно, мое солнце, щурится и очень вкусно ухмыляется. Так вкусно, что невольно закрадывается мысль откусить эти губы-ягодки и смаковать так долго, насколько вообще хватит вкуса. Выжать без остатка и только затем глотать не жуя. Я бы съел его. И настолько глубоко это во мне засело, что уже не вытравить даже сквозняком. Даже огонь не вытравил, а я так долго поддерживал его горючими. Но откуда тебе знать, ты же где-то там давно все отпустил, а сейчас здесь только что бы снова выпить чашку кофе, предложить мне и в который раз узнать что кофе-то я никогда и не любил.
— Хм. Тогда какого цвета у меня глаза? — Зачем.
— Твои глаза?
— Мои. Какого они цвета,— теперь я понимаю что эта насмешка направлена только на меня. Он смеётся и продолжает щуриться, — ты же эмпат, так ответь,— и издевательски раскрывает глаза пошире, оттягивая пальцем нижнее веко, что бы было лучше видно насколько в его глазах я дурак.
— Твои глаза…— ничего, я переживу и это, подыграю. Ты ведь так это любишь,— думаю, они голубые.
— А вот и нет! Не угадал, — Заразительно смеётся волчий рот, а мне по-настоящему неловко отчего-то. Ему весело, а мне неприятно, ведь я нарочно ошибся держа на уме глубокую, грязную зелень этих топей, по краям которых, да вокруг болотных кочек, желтые вкрапления цветков калужницы. Навсегда запомнил цвет глаз в которых тонул и уже в который раз позволил себе захлебнуться. Кому-то море по колено, а мной удел - быть затянутым в трясину.
— Вот черт.
— И никакой ты не эмпат получается.
— Получается так, — с неловкой насмешкой смотрю вниз на покрытую золотистыми волосками руку, припоминая про себя сеточку старых порезов, а ещё тату демонического козла на его теле, все еще считая это сексуальным.
— Извини. — Тянусь к ней дрожащими пальцами, что бы обжечься и сгореть от стыда очередного желания быть преданным этими самыми руками, что в последствии множество раз мне наобещают, а затем отнимут втрое больше и оставят ни с чем.
— Ничего, бывает. Просто больше не будь таким самоуверенным, Марк. — Я был готов ко всему, но отказаться от тебя готов не был. И даже сейчас, кивая, брал все без остатка, держа его ладонь в своей руке так же крепко, как и все те минувшие годы, но лишь в уме.
— Я останусь сегодня у тебя?
— Оставайся, — хоть навсегда. Ты и это твое новое имя,— Дан.