— Вставай. — Над розой макушки, пыльной и в грязи, то ли голос, то ли гром - контузия не даёт распознать звуки; отголосок взрыва мерзким писком царапается в перепонки, дорывая одну, из которой уже подтекает кровью вся львиная решимость. Ее доли не хватило, от того ли все так печально складывается. Если честно, то даже не жаль. Как-то раз мне кто-то сказал: «-не жалей о сделанном, жалей о не сделанном», и я даже проникся сказанным, но не вдумывался слишком глубоко, не придавал значения такой простой, в меру летучей фразе, ведь все объективно просто и понятно, но как не жалеть? Однако, существуя сейчас, в моменте, в ужасе наконец-то проясняющихся звуков, в какофонии воплей, разрывов, гула ударных волн и хлопков свинцовой череды, я понимаю…уже слишком поздно жалеть.
Ада нет, но Ад есть.
И я здесь.
В Аду.
Распахнутый взгляд с ужасом наблюдает за проклятым событием, за движениями тел и тяжелой техники, за треногой шагающего над головой механического монстра - меха поднимает люки, выдвигая заряженные стволы энергетических пушек. В этот момент многие помолились не существующему богу. Наверное, и я тоже, заворачивая зрачки куда-то к самому каркасу железного брюха, разворачивая грудную на триста пятьдесят вослед, будто заворожённый, но на деле мною правил страх. Мы не были готовы к таким технологиям - их наука опередила нашу, а может кто-то намеренно залепил людям глаза и уши, лишь бы не возникало вопросов. Вопрос есть: кто он, что сотворил такое?
Каков же был ответ в твоей голове не твоим и не чужим голосом. Скажи.
Импульсы с визгом прорезают воздух, тела, бронетехнику, все в кучу плавит и превращает в решето, в груду оплавленного металла, жжёной плоти, чаще - все вместе, что даже кровь в жилах стынет, но тут же закипает новой заряженной волной; воздух дрожит и дымится, насыщенный железом и углекислым газом. Мы заметно уступаем боевой мощи противника, мы устаем, мы проигрываем и сдаём позиции, но кто-то, или что-то, сжимаясь на помятых плечах железной хваткой, повторяет:
— Вставай! — вопреки отчаянному сопротивлению разума, вопреки бессилию, силы как-то сумели найтись на подъем. Рваный сапог вступает в мешанину из глины и крови, машинного масла, пороха, или то прах…Рука сжимает ещё крепче серый от сажи автомат, опираясь на него будто даже всем весом тела, лишь бы было на что. Я встал, но что дальше?
— Поднимайся и борись, солдат! — Вот оно что. Как же я мог забыть…
— … Это твоя работа, так делай ее до конца,— голос никак не уймётся, да и кто бы подсказал как его заткнуть.
Но все же он прав. Он чертовски прав, даже если это и не голос вовсе, а мысль. даже если руки на плечах - мое упрямство, даже если Бог покинул нас, или его вовсе и на самом деле нет, а в горле пересохло так что не закричать… я знаю что должен делать.
Свинцовое небо над головой и его подпирают башни топчущих живое машин, накрапывающий дождь приглушает ярость пламени не только в сердцах, душах и пепелище. Дождь рано или поздно пройдёт, но а я ведь не дождь. Я не пройду.
— Со мной мать и отец; со мной Дельта.
Может, мы и проиграем, но…

себе я проиграть не могу.