Я часто моргаю, чтобы как можно меньше видеть эту жизнь.

Часто моргаю. Часто зеваю. 

Чувствую себя разлучницей. Всю ночь я мешаю союзу верхнего и нижнего века. Чувствую себя скотиной…

Если вдруг меня разбудят через сто лет и спросят, что происходит в Казахстане, я отвечу: “Дайте поспать”.

Все из последних сил. 

Мир переполнен. Конкуренции слишком много. Быть в чем-то лучшим становится все труднее, и я не могу выпустить это из своей головы. Я говорю сама себе:

“На первой Олимпиаде в Париже стать чемпионом означало оставить позади себя полтора миллиарда. Всего полтора миллиарда! Какого черта?! Обойди уже семь миллиардов! Вот, что нужно, чтобы стать чемпионом сегодня”.

Я зацепилась на этом. Стараюсь отвлечься. Но я не способна не думать об этом хотя бы минуту, потому что… 

“...В то время, когда Шекспир стал лучшим англоязычным писателем в семнадцатом гребанном веке на английском говорило каких-то там три миллиона. Три, мать его, миллиона! Грамотной из которых была максимум треть”.

Это несправедливо. 

“Несправедливо быть лучшим среди миллиона, это все равно, что быть самым известным уроженцем маминой матки. Сегодня, когда на английском умеют писать и говорить полтора миллиарда. Черт возьми, полтора миллиарда! Стать лучшим английским писателем в полторы тысячи раз сложней”.

Всего слишком много. Много дерьмовых фильмов, много дерьмовой музыки, много дерьмовых текстов, много… Еще больше - дерьмовых книг.

Я просто не понимаю. Зачем создавать то, что может создать почти каждый, когда видишь и без того, переполненную культуру. Упорно не понимаю. 

Я двигаюсь дальше. Отвечаю на звонок девушки, которая хочет прислать мне текст. Говорю несколько слов. Или больше: 

“Зайди в центр крови, стань донором - докажи себе, что ты чего-то стоишь”.

“Или сделай это любым другим способом, но больше не засоряй переполненную культуру, ведь ничто не существует вне текста, и если его будет слишком много, мы все от этого сдохнем, подруга”.

Сбрасываю. Я знаю, что это несправедливо и грубо, но иначе нельзя. 

Мир - это текст.

Моя личка завалена сообщениями от знакомых, родных, любимых, сообщениями по работе. Но прежде, чем ответить я пересиливаю себя, потому что своими дрянными текстами боюсь засорить этот мир. 

Записываю голосовые сообщения. 

“... в начале позапрошлого века в фондах Библиотеки Конгресса хранилось шесть с половиной тысяч изданий. Понимаете? Шесть с половиной. Сегодня - сорок с лишним миллионов! Тридцать восемь из которых можно просто сжечь. Порвать и распотрошить. Человечество не потеряет от этого ничего. Совершенно. Человечество только выиграет. Верите мне? Поверьте! Однажды людям придется уничтожать культуру!”

Но все это без толку. Меня не понимают. Мне не верят. Мне не веришь ТЫ.

Я чувствую себя дарёным конем на приеме у стоматолога. 

Успокаиваю себя тем, что говорю:

“Все неплохо. Очень даже неплохо. Ведь, в конце концов, если твои… если ваши не очень прогрессивные родители понимают то, чем вы занимаетесь, значит в вашем лице человечество не прогрессирует. Значит, вы зря родились. Значит, вы в жопе”.

Я не в жопе.

Я теряю связь с реальностью, с самим течением времени. На моем циферблате часовая стрелка бежит быстрее минутной. 

От мысли сколько еще никому не нужных книг есть в мире мне сносит крышу. 

“Сколько книг вы прочитали за всю свою жизнь и сколько из них того стоили?”.

Я говорю это в ноутбук и чувствую, как сгибается знак вопроса. Под тяжестью всего дерьма, написанного людьми. Я отправляю голосовое сообщение и нажимаю delete, потому что на самом деле мне некому писать.