веки сомкнув, открываешь дверь, медленно входишь в сон.
козырь, припрятанный в рукаве, пятое колесо — ты не похож на других людей, значит, своим не стать. только теперь, оказавшись здесь, лишь досчитай до ста, двигай вперёд — у себя во сне смело верши судьбу, в этой реальности ты сильней, об остальных забудь.
тонкую руку мою сожми — я проведу легко.
я — за секунду до срыва миг, в глотке застрявший ком, так погляди же в мои глаза и не сходи с ума. я — сорняками заросший зал, древний ночной кошмар. не вырывайся и замолчи, лучше доверься мне, тварь, что надрывно в тиши кричит — твой огонёк во тьме.
знай, что на месте двери теперь выросла вдруг стена, я поднесу тебе яда — пей, станешь одним из нас. будет отрава кипеть внутри, старый нарыв гноить.
твой затянувшийся сон, мой принц, в сущности был моим.
Город гаснет как старый клен, облетевший в осенний час. В небесах поселилась тьма. И луна, будто ржавый гвоздь, Вечно смотрит куда-то вниз слепотой своих белых глаз... Ты напуган, ведь ночь черна, и тебе не пробиться сквозь.
В этом мире немало тех, кто попался в подобный мрак, Кто бредет наугад вперед по просторам немых долин, Что сжирают малейший свет и вселяют голодный страх… И тебе не пробиться сквозь. Не пробиться, пока один.
Меня тоже ломала тьма, вырывала из горла крик. Но однажды нашелся тот, кто подставил свое плечо, Кто принес на ладони свет, хоть и сам догорал в тот миг…. И пока ты не вспыхнешь вновь, я побуду тебе свечой.
ночь сошьет темноту-полотна, поглощая минувший день, я — охотник за вражьей плотью и ревнив до своих людей; познакомлю с клинком и ядом, не приму ослабевших рук: если тронешь мое, приятель, знай — учую. найду. сожру.
ты и я — представители странных, но злых концепций, персонажи новелл, где измучен и рван сюжет. не хочу, не могу, но держу тебя взглядом цепко, ведь ты тоже пытаешься взглядом меня изжечь,
обнажить до нутра, утопить, как щенка; присвоить. этот взгляд, что сканирует ткани, как МРТ, оставляет лишь крик, оставляет лишь дикий вопль. от него бы рехнулся любой мазохист-эстет.
неприятие, страх — пара унций, но все — подкожно. наша битва без слов — апогей молчаливых битв. я тебя ненавижу так жарко, так больно — боже, —
врываемся в мир — болтливые, столь хрупкие, разноглазые, проходим ветрами-ливнями, как двигаться нам — не сказано, и крыша трещит под стрелами, и пол ненадежный, до́щатый; «родись человеком» — сделано. задача: не стать чудовищем.
Дверь захлопнулась. Вот она, комната. Вместе с кедами сброшены радости. День остался лежать под подошвами, вытекая дождем и усталостью. День закончен строкой сообщения на дисплее разбитого «Нокиа»: «Если город набит миллионами, почему среди нас одинокие?»
Хорошо, ну давай не о замкнутых, не о зле под крестьянскими вилами, Мы не будем о нас, обезумевших… Почему остальные бескрылые? Почему начинавшие светлыми вдруг темнеют и сходят с дистанции? Может, Бог наверху лишь поэтому? В нашем мире любой поломается.
Я приехала в это поместье гувернанткой для маленькой мисс. Первой ночью в щеля́х плакал ветер, кошки дикие в двери скреблись. На вопрос о питомицах дома мне сказали, я дýрно шучу — а лакей краснощекий надменно попросил обратиться к врачу.
Мисс была весела и послушна, в день знакомства — что нежный цветок. Ближе к вечеру вдруг обронила: "И с тобою расправятся в срок". Я сказала, смиренно склонившись:
— Кара Божья бывает строга.
Но ответило чадо серьезно:
— Бог не носит большие рога.
Ночь вторая прошла как мгновенье: тишь да звездная россыпь небес. Правда, виделся сон мне тревожный — будто бродит у ног черный бес: ни дыханьем звериным не будит, ни глухим перестуком копыт.
— Что ты хочешь? — спросила беззвучно.
— Ничего, — отвечает. — Я сыт.
Отвечает не голосом смертным, но усилием мысли внутри моей бренной мирской оболочки.
Сгинул только с приходом зари.
Тем же днем подле мисс я сидела у беседки, плетя ей венки; вдруг мне сделалось страшно да душно, что-то мерзко коснулось руки и незримо кольнуло запястье. Капля крóви упала в траву.
Мисс спросила:
— Наверное, страшно первый раз увидать наяву?
— Что такое? — спросила я тихо. — Есть ли кто-нибудь здесь, кроме нас?
Удивилась малышка:
— Конечно! Видишь демона с тысячей глаз?
Третьей ночью приснился мне ворон с оком желтым, как чистый янтарь; его тень походила на сáван. Громко каркнула жуткая тварь, подлетев аккурат к изголовью и зависнув на уровне глаз.
— Все случится, — шептал в уши ветер. — Ты поймешь в предназначенный час.
И хозяин позвал меня строго в кабинет — расспросить о делах; замерла я на черном пороге, крик беззвучный застыл на устах: черный ворон глядел горделиво, тень бросая на стол у окна.
"Это чучело снилось мне ночью! Может быть, я и вправду больна?"
— Дочь в восторге. Былой гувернантке она платье порвáла у пят — я нашел ей другую работу. — Опустил, словно юноша, взгляд. — Мало кто оставался надолго подле этой мятежной души, хоть плачý гувернанткам я много.
Это правда.
Отнюдь не гроши.
— Воспитаньем ее занимались, в церковь водим — но нрав столь дурной! День за днем ее лживое сердце вызывает устои на бой, отвергает Христа благодетель, порождает неведомый мрак. Не пугайтесь, моя дорогуша, коли выдаст какой-нибудь врак.
"Что за нонсенс! Скандальная честность — верный признак скелетов в шкафах".
Я ушла, опустив очи долу, а внутри трепетал черный страх.
На четвертую ночь было жарко; телом чувствуя пристальный взгляд, я вертелась беззвучно в постели, и дышал прямо нá ухо Ад; ноги дергались, как в лихорадке, пальцы мяли послушный сатин, и казалось мне, будто шептались богачи с коридорных картин:
— Отчего мы глядим в эти окна на дверные проемы да пыль?
— Все, что наши тревожило души — нынче людом забытая быль.
— Наши лица отбéлены пудрой, строгость злая в чертах замерла.
— Жаль, ты видеть не можешь, чертовка, как в котлах закипают тела.
— Наши ноги не видно за дымом, пузырями горячей воды.
— Ты однажды средь нас будешь плакать!
— Мир твои уничтожит следы.
Днем читали мы "Библию" вместе, и терялась малышка в словах — имена замирали загадкой на кривящихся детских устах; тени жутко плясали по стенам, в коридоре мелькали тела: обнаженные бледные люди с взглядом, полным единого зла.
"Как сдержать дрожь в испуганных членах истощенной Господней рабе?"
Птица пискнула в кронах деревьев: "Не спастись от мучений тебе!" — и завторил полуденный ветер, ветви-руки забились в стекло. Мне сказала малышка серьезно:
— Ты жива, пока небо светлó.
— Значит, ночью случится дурное? — говорю, а в душе зреет гнев. — Угрожаете, мисс?
— Просвещаю.
Этикета законы презрев, поднимаюсь, хватаюсь за книгу и щитом прижимаю к груди. Мисс глядит на меня, улыбаясь, тихий цокот звучит позади, песни птиц разбавляются ливнем, жуткий гром вторит шуму ветвей.
"Мне покинуть бы это поместье, и покинуть как можно скорей".
Выбегаю из комнаты в сумрак коридорных испачканных стен: кровь течет по узорам обоев, мисс кричит прямо в спину, что тлен мое тело поглóтит сегодня, не оставив и клóка волос. Ворон-чучело каркает сверху, вырываясь из сумрачных грез в дня дождливого злую реальность, вторя громкому смеху чертей, чьи фигуры скрывает тенями соблазняющий грешников Змей.
За спиною моей половицы с жутким треском летят в черноту, пока громко хохочет в проеме жуткий демон с клыками во рту, преграждая дорогу к ступеням, побуждая упасть в жуткий мрак. Подлетаю к нему злобной карой, бью наотмашь.
— Да как бы не так!
Мчу наверх, потом вниз, растерявшись, позабыв, кто я есть и зачем — забытье убивает тревоги, избавляет от смертных проблем.
— Не поймаешь меня, злобный изверг, Еву сбивший с пути древний Зверь!
Выбегаю в какую-то спальню, закрываю встревоженно дверь. Оглядевшись, устало вздыхаю: это место я вижу впервой. Книги старые, желтые свитки возвышаются жуткой горой, огражденные шелковой шторкой от сидящей за старым столом облаченной в исподнее дамой с черным взглядом да мраморным лбом.
— Я Вас видела где-то, миледи, только вспомнить никак не могу. — Отвлеклась от читаемой книги, слабо вздернула брови. — Не лгу.
— Может быть, на каком-то портрете, — пронеслись легким эхом слова. — Видишь, как я бледна, дорогуша? Это все оттого, что мертва.
Ее рыжие пряди взметнулись, будто сотни отравленных змей. Я воскликнула, голос срывая:
— Отступи, мертвечина! Не смей!
Ее платье ночное порвáлось, пока кликала я Небеса, саван черный взметнулся из тени, прикрывая ее телеса, кудри жидкими прядями слиплись вдоль испачканных сажею щек. Дочки фразу она повторила:
— И с тобою расправятся в срок. — А затем продолжала: — Род мужа — страшный род низвергавших царей, нарушавших с полсотни заветов и открывших с полсотни дверей, принесет тебя в жертву сегодня. Из поместья тебе не сбежать.
Усмехнулась.
— Теперь отправляйся, дорогуша, немного поспать. Пусть споет тебе ворон прощально о попытке найти отчий дом в жутком мире, где даже везунчик свое солнце отыщет с трудом.
Дверь открылась, и ветер холодный затянул недовольную трель; я бежала, пока не наткнулась на укрытую тенью постель и не рухнула, как в лихорадке, сотрясаясь от пота да слез.
Пятой ночью все было так тихо.
Я спала, но не видела грез.
Днем все было спокойно да чинно: я работала стойко, как вол, подмечая, что стены в порядке, восстановлен испорченный пол. Все поместье лучилось уютом, извергая фальшивый покой — но я знала, что темные силы не хотят расставаться со мной.
Как свой страх усмирить перед Небом, как душе извращенной помочь? Наступила угрозой на пятки ночь шестая — ужасная ночь.
"Припозднились, но будут сегодня. Вот сейчас постучат да войдут! Или стены окрасят кровавым, или пол грузным шагом снесут!"
Я сидела, себя обнимая и качаясь под звуки дождя, ощущая желание сдаться, раны сердца тоской бередя, но все было до жути обычно, словно кто-то жестоко шутил. Я пыталась держаться спокойно — из последних, поверьте мне, сил.
Вдруг — бегут чьи-то ножки к порогу: отвратительный, дьявольский звук. Я услышала всхлипы малышки, ручкой юной — по дереву стук.
— Открывай, Доротея, мне страшно! Сон приснился ужасно дурной!
Тени черные вмиг встрепенулись, притаились в углу за спиной; подошла и открыла ей молча, пока билась снаружи гроза, посмотрела в сменившие облик, красно-черные псевдо-глаза на рубиновой коже ребенка, что ребенком навряд ли была — и свела свои руки на шее мерзкой дочери древнего зла.
***
— Это все? — тихо врач вопрошает. — Вам казалось еще что-нибудь?
Гувернантка глядит недовольно, и вздымается медленно грудь, пока плачут за сизым порогом, не желая тоску превозмочь, двое горько скорбящих супругов, потерявших любимую дочь.
Ты казалась сильной, куда сильнее, но однажды беды ломают всех, ты становишься жёстче, но не прочнее, как какой-то неправильный человек, беспокойно ночью сбиваешь простынь, а к утру тебя разбивает ночь, ты стесняешься голоса, мнений, роста… и не в силах этого превозмочь. оживаешь к вечеру, вроде легче, и сегодня день не настолько плох, ты победу в пальцах сжимаешь крепче, но теряешь сразу же первый слог.
так бывает, верно, бывает с каждым, накопилось, вылилось, разлилось, это было терпимым, но стало важным, почему-то стоящим твоих слёз.
что ты можешь? дома, вжимаясь в стену, плакать, закрывая ладонью рот? обратиться, как в сказке, в морскую пену не удастся, боль эта не пройдёт, не появится принц в белоснежном фраке, ведь хрустальные туфли тебе малы, ты по-прежнему держишь потухший факел, обещая не выгореть до золы, обещая себе стать себя сильнее, пережить, переплакать, переболеть.
ты хотела, чтоб тебя пожалели, но тебя никто не привык жалеть.
ты стесняешься мыслей, своей изнанки, примеряешь к себе путь других людей: для твоих достижений нужна стремянка, для чужих — лифт в тысячу этажей. это будет ложь, что ты не старалась, но от этого правда ещё больней. почему же чья-то простая шалость остаётся под сердцем на сотни дней?
ты так хочешь, чтоб тебя пожалели, но желанье это приносит стыд.
ты казалась сильной, куда сильнее, почему же плачешь теперь навзрыд? почему всё видится невозможным, безрассудным, неправильным и пустым? то, что было легко, оказалось сложным, словно кто-то убил тебя холостым.
ты хотела, чтоб тебя пожалели, никому об этом не говоря.
попытайся выжить ещё неделю, не боясь понурого сентября, не смотря на прошлое, ведь чем старше, тем быстрей, больнее летят года, ты себя ощущаешь такой уставшей, повторяя шёпотом: «никогда».
одевайся, пожалуйста, потеплее, скоро осень, лужи на мостовой, ты же знаешь, мир тебя одолеет, если ты проиграешь себе самой.
и пока казалось всё крошечным да простым, я бродил в переулках без страха тобой простыть; одинокий — в пальто на толстовку, в митенках, —
я, бесстрашный, ходил в потемках.
я был черствый, как корка, глухой, как бак, и было мне ровно, так ровно — вообще никак. ангедония, тишина, замурованные пустоты — потому что не знал я ни где ты, ни кто ты.
ни какого ты пола; ни какую ты слушаешь музыку; я бродил — понимаешь? и улицы были узкими — потому что зачем? я шипастый — наручи/поножи — не просил никогда ни любви, ни тоски, ни помощи.
и пока далекие звезды напоминали пшено и нут, я бродил в переулках без страха тебя вдохнуть.
до тех пор, пока не вдохнул, спиной отирая кладку, как вирус или бактерии; как что-то больное, да сладкое.
как что-то пульсирующее, растущее невпопад, как хтонический лес, как мистический парк.
как тысяча солнц, просвечивающих насквозь, что возьми, оторви, поцелуй да брось.
так взрываются черные плотные точки, срастаются нити, так материализуется ангел, демон и твой хранитель.
так материализовался и я, ладони к лицу и представь: раненное безразличие, скулящее сердце, кровоточащая сталь.
тупая улыбка, песья преданность, бестолковый вой.
твой твой твой.
а теперь? что теперь? заболевать и кашлять? лихорадить теплом —
Город в ногах рассыпается лужами, небо на нервах - до звона гитарного, жизнь пробегает от завтрака к ужину, насмерть ломает и учит жить заново. В ярком рассвете и в хриплой полуночи, В мрачных подвалах и храмах намоленных, В гордых высотках и тоненьких улочках - Где бы я ни был, везде вижу воронов. Я сумасшедший, а, может быть, раненый, кровью истекший да к черту загруженный? Вороны могут быть разными странами, Вороны могут быть чьими-то душами. Цепи вопросов, клеймом откровения, я словно нищий лежу на обочине, Я задолбался цепляться за белое, Что ни попытка – в награду пощечина. Хочется сдаться – пускай рассыпается, Пусть заклюют ненасытные вороны, Я как состав, что отходит от станции, только не знает, в какую же сторону. Черные птицы как некие демоны - тени ошибок под крыльями собраны. Мне бы как воздух кого-нибудь близкого Или я сам навсегда стану вороном.
Мне бывает так страшно. Я знаю, тебе страшней, Но ты просто молчишь, множа слабость, глотая слёзы. В этом мире, неправильном, лучших полно людей, Но для нас где-то место, я верю, найдётся тоже.
Тихий март — как предвестник безумств или безрассудств. Ты стоишь очень близко, но кажется — в целой миле. Обними же меня наконец. Я тебя спасу. Даже если нас вместе с тобой предадут другие.
найди свое настоящее. грядущее с прошлым безлики. где-то в межрёберных ящиках, под ненаписанной книгой, тонким колечком из золота, острым пером осоки, картой забытого города или куриным богом прячется что-то важное. значимое. живое. просто сумей отважиться, чтобы принять с любовью то, что судьбой предложено в качестве амулета. не путай мечту с возможностью, год с бесконечностью лета, а тишину с молчанием. неумолимы воды наших времён, но случайно ли, что завтра всегда сегодня, когда бы тебя блестящее солнце не разбудило.
будешь моею самой большой любовью: тлеющей щепкой в заледеневшем сердце; полупрозрачной тенью у изголовья старой кровати; дымом, полынью, перцем в запахах сладких на безупречной коже глупых подружек, знающих только имя; выкриком правды и молчаливой ложью, вложенной в губы, бывшие не твоими.
будешь всегда моим самым жутким страхом: медленным временем, бьющимся о затылок; песней из дрёмы, еле заметным взмахом тонкой руки в пустом коридоре; стылым чаем в двух кружках против моей привычки завтракать в одиночку и бледным светом самой простой почти догоревшей спички под бесконечно тлеющей сигаретой.
будешь моею самой большой печалью: злым неприходом к лучшим друзьям на свадьбы; ромовой горечью скользких дорог; случайно сбившимся выдохом на золотом закате зимнего дня и болью, что будет новый - снова пустой, но давящий мне на плечи.
вот она — боль отпускает меня с цепи вроде бы вроде бы но держит на поводке.
нет, не пройдёт, не закончится, не глупи, буду всегда в её стиснутом кулаке.
буду всегда одиноким — привычка, рок?
дело рутинное — так искупать грехи: я не сумел разрушить, не превозмог Бога, который доверил мне быть плохим.
вот она битва — я в ней не ищу конца, чтобы вернуться с победой в родимый дом. нет никакого «вернуться», не отрицай.
кто меня примет, когда я запятнан злом?
навык отточен: сражаться и убивать.
вот моё имя. скажи его, я приду: воин, защитник, а всё-таки ты права — тот, кого тоже стоило бы спасать.
кровью пролившись, я выстою каждый бой, съем твои сны, если в них победило зло, буду циклоном, волной, что несёт прибой, штилем, орлом, кружащим над головой, шелестом листьев, тайфуном, муссоном и ветром, в волненье касающимся волос, воздухом в лёгких. пожалуйста, лишь дыши, сделаю всё, чтоб дыханье не прервалось.
вот моё имя на случай, когда в беде сил не останется доблестно воевать.
сколько выжато сил. сколько крови твоей испито; собираешься с духом — в рюкзак бандажи и йод — и на боль свою смело идешь с деревянной битой, но она почему-то встречает тебя с ружьем.
Я не против быть сволочью если что. Что играть мне в хорошего? Ради боли? Я скорее признаюсь, что не святой, Чем начну подыгрывать вашей роли.
Пусть я мразь: что-то вроде всегда готов Стать ошибкой всей вашей больной культуры; Это просто игра про тупых волков, Где вы все нацепили овечьи шкуры.
Как давно вы душою своей мертвы? Идеальны на людях, добры и кротки... Вам не нужно врагов, будет случай, вы Разорвёте друг другу родные глотки.
В жалкий ваш маскарад не хотелось лезть, Но сбежать иногда просто не выходит, Как вы здорово можете в ложь и лесть, Или в сплетни, когда человек уходит.
Как вы можете... столько всего сгубить, Притвориться: всё было кого-то ради, Вы умеете делать несчастный вид, Обращаясь: «Друзья», повторяя: «Твари».
Как прекрасна система весов и мер, Что вы выбрали, чтобы судить и править. Измените меня, я настолько сер, Я настолько искренен, что мерзавец.
Это всё не подходит под ваш устой, Впрочем, это не я к вам пришёл молиться. Наслаждайтесь, пожалуйста, добротой, Может, в вашей лжи есть её частицы.
Я для вас буду сволочью. Нет, уже. Я питался правдою, а не верой. Буду сволочью — это не тяжелей.
он помногу любил читать, и въедливо – до отсылок; любил варить кофе /а еще добавлять туда херес/. любил готовить омлет, чтоб с черри, кинзой и сыром… а ты его просто взял и — как по щелчку, — похерил.
размотал; разменял, не вставая — за каткой в Доте; пропустил, проморгал, словно юность, втыкая в гаджет. и внезапно узнал: этот сердце пробивший дротик оказался смертельно опасным, как ируканджи.
как застрявшая кость, как шнурок, опутавший шею, как безумные ролики, что всплывают в ТикТоке, как слепящий неон, как ночью криповый шелест, как район Роппонги, расстеленный где-то в Токио.
и теперь все скорее поверят, что он любил сальсу; и что он гулял босиком, если дождь, вы вдвоем, и лето, чем поверят, что, видя во сне его, ты задыхался. просыпался в поту и ложился потом со светом.
все, конечно, поверят в его талант к джиу-джитсу, что он носил браслеты и кольца — из стали и кедра; что ты улыбался, когда видел его в рваных джинсах, в мятой рубахе навыпуск и в кедах.
поверят, что однажды полдня просидели на пирсе, и что пересматривали ВК под пиво и чипсы, что как-то по дурости сделали одинаковый пирсинг на костлявых таких, почти подростковых ключицах.
что он любил эскимо, экстрим и пострелять в тире; и мечтал завести когда-нибудь бордер-колли, но никто не поверит, что, когда он покинул квартиру, ты разнес, все что мог — от злости, любви и боли.
все поверят, что в зоо вы видели коалу и панду, а в океанариуме — экзотических рыбин; но никто не поверит, что если бы всё вернулось обратно, то ты обязательно, сразу бы... тут же… ты бы…
что ты бы признал — без него реальность поблёкла, что ты бы открыл нараспашку входные двери. что ты бы позвал его шепотом, как олененка. но, конечно, никто, абсолютно никто
Все тексты, изображения, видеозаписи и аудиозаписи на этой странице принадлежат пользователям.
Если вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста напишите нам.
Профиль 
Редактировать профиль
Изменить фото профиля
Настройки аккаунта
Позитивки
Поиск
Друзья
Мой Дневник
Мои записи
Тесты
Сообщества
78
3
