Сердце р[е]вёт, когда я вижу тебя, когда снимаю с себя рубашку, а на ней и под ней - оставшийся твой запах, он преследует меня, как навязчивая идея, мания, одержимость. Смываю его с себя в душе под кипятком, и как тут не сойти с ума, когда от одиночества, которое льдом сковывает все внутри, рядом с тобой - хочется впасть в кому? Потерять память, лишиться всего; только ради того, чтобы не знать тебя. 
Ты отзываешься на мой голос, я на твой сопротивляюсь. Безуспешно, как видно. Но не могу понять природу своих чувств, как будто мозг разучился понимать, что DANGER не равно PLEASURE. Глухое эхо предостережений здравого смысла воспринимается исключительно как призыв к действию, и я в очередной раз жгу клеймом твоего имени своё сердце.
 

С возрастом пришло понимание того, что встаёт не на внешность, не на голубые глаза или волосы, чёрные, как ночь, или золотистые, цвета расплавленного золота в бокале, нет. Поэзия внешности больше не трогает меня настолько, что я теряю голову. Чувство [любое: от самого примитивного вожделения и похоти, до возвышенного трепета на "л"] рождается в мысли, когда я не вижу объект перед собой, но проецирую наши беседы и встречи в своей голове, кажется, что я даже не помню лица, но кровь вскипает, когда я складываю пазл как мы соприкасаемся плечами, как от вибрации голоса в сантиметре от моего уха по телу проходит ответная дрожь, как все, что входит в сферу его [объекта] интересов заставляет меня испытывать любопытство. Влюблённость на 90% состоит из способности удивляться, я удивляюсь, каждый день, каждую встречу. И практически перестал спать без таблеток, так сильно желаю сковать объятиями. Остановиться в бесконечной погоне за людьми, дающими кратковременную эйфорию, удовлетворение голода, замереть.  
 

Но

в последние дни задумываюсь, если бы я слышал твой голос за стеной, мне бы так же сносило крышу? Я бы все так же сильно хотел обнять тебя, как когда читаю твои письма, будь ты на расстоянии прикосновения?

Ищу взглядом тебя в смазанных лицах прохожих, растекающихся от слепящего солнца; начинает кружиться голова, но я вдруг выхватываю из бесцветных бликов яркую синеву твоих глаз и уже не могу удержать сердце, рванувшее за 150. Ком к горлу и вот я говорю тебе невнятное "Здравствуй, [твое имя]!", распахиваю дверь на пассажирское, а ты демонстративно проходишь мимо и небрежно садишься назад, прячась за водительское. Окей. Я сдерживаюсь, обнажив оскал, и мягко прижимаю дверь, представляя, как сладко было бы, окажись под моей ладонью не раскалённый солнцем металл, а твоя кожа. Ещё три минуты жарюсь с сигаретой снаружи, вынуждая тебя ждать (=злиться). Сажусь в прохладный салон - запах табака смешивается с твоим парфюмом, от которого каждый раз накатывает тошнота, и зная это, ты упрямо купаешься в своей душной ванили мне на зло; морщусь. Чувствую твой взгляд, поправляю зеркало заднего вида - два ледяных сапфира на твоём лице прожигают яростью: я доволен. Ты молчишь всю дорогу, мне тоже не хочется нарушать твою тишину, и только синий блик в отражении раз за разом отвлекает от дороги. Уже возле самого дома ты говоришь, что тебе холодно и открываешь окно, впуская раскалённый жар июльского вечера, прикрываешь глаза, и я судорожно выдыхаю, ощутив, как ледяные оковы отпустили мое сердце, ты улыбаешься уголками губ, едва заметно, но я вижу все: каждую морщинку на твоём лице, тень дрожащих ресниц, твои золотисто-прозрачные волосы, небрежно откинутые порывом ветра на плечо. Ты выглядишь так красиво, что мне становится больно на тебя смотреть. Не успеваю заглушить мотор, как ты уже захлопываешь дверь, ещё минуту сижу в машине, заставляя себя уехать домой.

Догоняю тебя у лифта, в последний момент проскальзывая в закрывающиеся двери, ты самодовольно морщишь нос, а мне уже хочется кричать на тебя и я еле сдерживаюсь, но молчу, и тебе это не нравится. Чувство бессилия перед тобой ломает мне кости, когда ты молча выходишь из лифта, медленно проворачиваешь ключ в замке, и ничего не произносишь вслух; незакрытая дверь, как разрешение, - вхожу за тобой следом, проворачиваю замок на два щелчка и мы в клетке. Ты чувствуешь, как я схожу с ума, загнанный в угол твоим напускным равнодушием.

Ещё полчаса ты будешь варить кофе, проверяя мое терпение на прочность, но я так хорошо выучил этот сценарий, что уже даже не рвусь с цепи, хотя желание перегрызть тебе горло пульсирует в висках, набатом звучит в раскалывающейся голове, дрожью отзывается во всем теле.
Но ты выжидаешь без слов, и я покорно терплю все твои ритуалы, потому что знаю, что спустя пять выкуренных сигарет,  вслед за стрелками, перевалившими за полночь,  тебе надоест притворяться и мы окажемся лицом к лицу, кожа к коже, расплавимся от обоюдного жара, раскалённого твоими капризами, и ты громко выйдешь из себя в очередной раз, когда я войду

В какой-то момент мой дом перестал им быть. В один вечер, вернувшись с работы, я бросил себя в кресло, привычно скрипнула под весом расслабленного тела кожа; по спине пробежал холодок, заставил поежиться, как от непрошенных ласк северного ветра - как-будто пока меня не было кто-то выкурил всех моих призраков. Запахи, тяжелые пряные запахи прошлого лета, припорошенные пылью, пожелтевшие страницы книг, на вкус , как звук их шелеста - все перестало быть моим;
Я возвёл глаза к потолку и мне показалось, что четырехметровое  пространство под ним уменьшилось как минимум на два. Массивная люстра из чешского хрусталя, вдвое старше нас с тобой, показалась впервые неожиданно абсурдной в холодной серости лофта, собственное отражение в зеркале напротив увиделось  мне чужим и нелепым - не-принадлежащим-мне. Пришлось расстегнуть пару пуговиц на рубашке - стало тяжело дышать, будто из комнаты выкачали весь кислород и я оказался в звенящем вакууме. В такой прозрачной тишине многотонной высотки отчетливо стало слышно размеренное биение сердца - оно, как метроном, задавало ритм моей панике, пока я пытался понять, в какой момент я попал в этот капкан. Щелчок  зажигалки оглушил на миг, пламя лизнуло голубым языком сигарету, та предостерегающе зашипела, обожгла пересохшие на ветру губы, густой дым скользнул теплом  по языку вниз, заполнил лёгкие. Последний раз я курил с чьих-то губ, они были сладкие от сигарет, а мне было горько от очередной проигранной сердечной баталии, в которой сам забыл - на какой стороне. 
Холодное зимнее солнце режет глаза, обжигает и не греет, хрусталь отбрасывает раскрашенные блики на бетонные стены, на мои дрожащие руки, мне хотелось бы перестать раскалываться, распадаться на атомы, 
Но я снова не могу совладать с собой:
Какие твои губы?

встретил тебя и вспомнил, что значит "отдыхать", остановился, замер, позволил себе расслабиться, оглушенный твоим вкрадчивым шёпотом.
Я редко возвращаюсь в твой город, но приезжаю всё чаще, чтобы побыть с тобой, вырваться из капкана рабочих будней, бесконечных конференций, стерильных лабораторий, дискуссий о биохимических процессах, но попал в ловушку с твоим именем, все потому, что одно твоё присутствие рядом инициирует серотониновый взрыв.

Странное чувство гложет изнутри, разъедая зачатки здравого смысла, ведь я первый раз пишу о тебе, проецирую ощущения, вызванные тобой, в воспоминания, складываю из них слова, записываю тебя в медиапространство. И сам страшусь этого, страшусь твоей власти надо мной. Сейчас бы бежать, как проклятый, от тебя за тысячу вёрст, в другую систему, галактику, измерение, но вместо этого я сажусь в машину, включаю Mutemath u r mine на 15, и мчу к тебе;
потому что голоден
потому что жаден
до твоего голоса
до твоего запаха
до электричества между нами
до намагниченного пространства.
потому что ты заполняешь собой моё одиночество. 
Но ты - как наркотик, и если сначала всё это было весело, до эйфории от ощущения, что нам снова 17, мне хватало этого как минимум на неделю, то сейчас я всё чаще ловлю себя на мысли о том, что готов ехать за ещё одной дозой тебя чтобы завести в груди мотор.

вечера будней я провожу с совершеннолетним макалланом, чтобы точно не сесть за руль, обещая себе: я не окунусь в тебя глубже, чем был мой язык в нашу последнюю встречу, иначе рискую потерять себя, а я слишком привык к собственной свободе, но
сложность в том,

что покой я уже потерял.