Я приехала в это поместье гувернанткой для маленькой мисс. Первой ночью в щеля́х плакал ветер, кошки дикие в двери скреблись. На вопрос о питомицах дома мне сказали, я дýрно шучу — а лакей краснощекий надменно попросил обратиться к врачу.

Мисс была весела и послушна, в день знакомства — что нежный цветок. Ближе к вечеру вдруг обронила: "И с тобою расправятся в срок". Я сказала, смиренно склонившись:

— Кара Божья бывает строга.

Но ответило чадо серьезно:

— Бог не носит большие рога.

Ночь вторая прошла как мгновенье: тишь да звездная россыпь небес. Правда, виделся сон мне тревожный — будто бродит у ног черный бес: ни дыханьем звериным не будит, ни глухим перестуком копыт.

— Что ты хочешь? — спросила беззвучно.

— Ничего, — отвечает. — Я сыт.

Отвечает не голосом смертным, но усилием мысли внутри моей бренной мирской оболочки.

Сгинул только с приходом зари.

Тем же днем подле мисс я сидела у беседки, плетя ей венки; вдруг мне сделалось страшно да душно, что-то мерзко коснулось руки и незримо кольнуло запястье. Капля крóви упала в траву.

Мисс спросила:

— Наверное, страшно первый раз увидать наяву?

— Что такое? — спросила я тихо. — Есть ли кто-нибудь здесь, кроме нас?

Удивилась малышка:

— Конечно! Видишь демона с тысячей глаз?

Третьей ночью приснился мне ворон с оком желтым, как чистый янтарь; его тень походила на сáван. Громко каркнула жуткая тварь, подлетев аккурат к изголовью и зависнув на уровне глаз.

— Все случится, — шептал в уши ветер. — Ты поймешь в предназначенный час.

И хозяин позвал меня строго в кабинет — расспросить о делах; замерла я на черном пороге, крик беззвучный застыл на устах: черный ворон глядел горделиво, тень бросая на стол у окна.

"Это чучело снилось мне ночью! Может быть, я и вправду больна?"

— Дочь в восторге. Былой гувернантке она платье порвáла у пят — я нашел ей другую работу. — Опустил, словно юноша, взгляд. — Мало кто оставался надолго подле этой мятежной души, хоть плачý гувернанткам я много.

Это правда.

Отнюдь не гроши.

— Воспитаньем ее занимались, в церковь водим — но нрав столь дурной! День за днем ее лживое сердце вызывает устои на бой, отвергает Христа благодетель, порождает неведомый мрак. Не пугайтесь, моя дорогуша, коли выдаст какой-нибудь врак.

"Что за нонсенс! Скандальная честность — верный признак скелетов в шкафах".

Я ушла, опустив очи долу, а внутри трепетал черный страх.

На четвертую ночь было жарко; телом чувствуя пристальный взгляд, я вертелась беззвучно в постели, и дышал прямо нá ухо Ад; ноги дергались, как в лихорадке, пальцы мяли послушный сатин, и казалось мне, будто шептались богачи с коридорных картин:

— Отчего мы глядим в эти окна на дверные проемы да пыль?

— Все, что наши тревожило души — нынче людом забытая быль.

— Наши лица отбéлены пудрой, строгость злая в чертах замерла.

— Жаль, ты видеть не можешь, чертовка, как в котлах закипают тела.

— Наши ноги не видно за дымом, пузырями горячей воды.

— Ты однажды средь нас будешь плакать!

— Мир твои уничтожит следы.

Днем читали мы "Библию" вместе, и терялась малышка в словах — имена замирали загадкой на кривящихся детских устах; тени жутко плясали по стенам, в коридоре мелькали тела: обнаженные бледные люди с взглядом, полным единого зла.

"Как сдержать дрожь в испуганных членах истощенной Господней рабе?"

Птица пискнула в кронах деревьев: "Не спастись от мучений тебе!" — и завторил полуденный ветер, ветви-руки забились в стекло. Мне сказала малышка серьезно:

— Ты жива, пока небо светлó.

— Значит, ночью случится дурное? — говорю, а в душе зреет гнев. — Угрожаете, мисс?

— Просвещаю.

Этикета законы презрев, поднимаюсь, хватаюсь за книгу и щитом прижимаю к груди. Мисс глядит на меня, улыбаясь, тихий цокот звучит позади, песни птиц разбавляются ливнем, жуткий гром вторит шуму ветвей.

"Мне покинуть бы это поместье, и покинуть как можно скорей".

Выбегаю из комнаты в сумрак коридорных испачканных стен: кровь течет по узорам обоев, мисс кричит прямо в спину, что тлен мое тело поглóтит сегодня, не оставив и клóка волос. Ворон-чучело каркает сверху, вырываясь из сумрачных грез в дня дождливого злую реальность, вторя громкому смеху чертей, чьи фигуры скрывает тенями соблазняющий грешников Змей.

За спиною моей половицы с жутким треском летят в черноту, пока громко хохочет в проеме жуткий демон с клыками во рту, преграждая дорогу к ступеням, побуждая упасть в жуткий мрак. Подлетаю к нему злобной карой, бью наотмашь.

— Да как бы не так!

Мчу наверх, потом вниз, растерявшись, позабыв, кто я есть и зачем — забытье убивает тревоги, избавляет от смертных проблем.

— Не поймаешь меня, злобный изверг, Еву сбивший с пути древний Зверь!

Выбегаю в какую-то спальню, закрываю встревоженно дверь. Оглядевшись, устало вздыхаю: это место я вижу впервой. Книги старые, желтые свитки возвышаются жуткой горой, огражденные шелковой шторкой от сидящей за старым столом облаченной в исподнее дамой с черным взглядом да мраморным лбом.

— Я Вас видела где-то, миледи, только вспомнить никак не могу. — Отвлеклась от читаемой книги, слабо вздернула брови. — Не лгу.

— Может быть, на каком-то портрете, — пронеслись легким эхом слова. — Видишь, как я бледна, дорогуша? Это все оттого, что мертва.

Ее рыжие пряди взметнулись, будто сотни отравленных змей. Я воскликнула, голос срывая:

— Отступи, мертвечина! Не смей!

Ее платье ночное порвáлось, пока кликала я Небеса, саван черный взметнулся из тени, прикрывая ее телеса, кудри жидкими прядями слиплись вдоль испачканных сажею щек. Дочки фразу она повторила:

— И с тобою расправятся в срок. — А затем продолжала: — Род мужа — страшный род низвергавших царей, нарушавших с полсотни заветов и открывших с полсотни дверей, принесет тебя в жертву сегодня. Из поместья тебе не сбежать.

Усмехнулась.

— Теперь отправляйся, дорогуша, немного поспать. Пусть споет тебе ворон прощально о попытке найти отчий дом в жутком мире, где даже везунчик свое солнце отыщет с трудом.

Дверь открылась, и ветер холодный затянул недовольную трель; я бежала, пока не наткнулась на укрытую тенью постель и не рухнула, как в лихорадке, сотрясаясь от пота да слез.

Пятой ночью все было так тихо.

Я спала, но не видела грез.

Днем все было спокойно да чинно: я работала стойко, как вол, подмечая, что стены в порядке, восстановлен испорченный пол. Все поместье лучилось уютом, извергая фальшивый покой — но я знала, что темные силы не хотят расставаться со мной.

Как свой страх усмирить перед Небом, как душе извращенной помочь? Наступила угрозой на пятки ночь шестая — ужасная ночь.

"Припозднились, но будут сегодня. Вот сейчас постучат да войдут! Или стены окрасят кровавым, или пол грузным шагом снесут!"

Я сидела, себя обнимая и качаясь под звуки дождя, ощущая желание сдаться, раны сердца тоской бередя, но все было до жути обычно, словно кто-то жестоко шутил. Я пыталась держаться спокойно — из последних, поверьте мне, сил.

Вдруг — бегут чьи-то ножки к порогу: отвратительный, дьявольский звук. Я услышала всхлипы малышки, ручкой юной — по дереву стук.

— Открывай, Доротея, мне страшно! Сон приснился ужасно дурной!

Тени черные вмиг встрепенулись, притаились в углу за спиной; подошла и открыла ей молча, пока билась снаружи гроза, посмотрела в сменившие облик, красно-черные псевдо-глаза на рубиновой коже ребенка, что ребенком навряд ли была — и свела свои руки на шее мерзкой дочери древнего зла.

***

— Это все? — тихо врач вопрошает. — Вам казалось еще что-нибудь?

Гувернантка глядит недовольно, и вздымается медленно грудь, пока плачут за сизым порогом, не желая тоску превозмочь, двое горько скорбящих супругов, потерявших любимую дочь.