и пока казалось всё крошечным да простым,
я бродил в переулках без страха тобой простыть;
одинокий — в пальто на толстовку, в митенках, —

я, бесстрашный, ходил в потемках.

я был черствый, как корка, глухой, как бак,
и было мне ровно, так ровно — вообще никак.
ангедония, тишина, замурованные пустоты —
потому что не знал я ни где ты,
ни кто ты.

ни какого ты пола; ни какую ты слушаешь музыку;
я бродил — понимаешь? и улицы были узкими —
потому что зачем? я шипастый — наручи/поножи —
не просил никогда ни любви, ни тоски, ни помощи.

и пока далекие звезды напоминали пшено и нут,
я бродил в переулках без страха тебя вдохнуть.

до тех пор, пока не вдохнул, спиной отирая кладку,
как вирус или бактерии; как что-то больное,
да сладкое.

как что-то пульсирующее, растущее невпопад,
как хтонический лес,
как мистический парк.

как тысяча солнц, просвечивающих насквозь,
что возьми, оторви, поцелуй да брось.

так взрываются черные плотные точки, срастаются нити,
так материализуется ангел, демон и твой хранитель.

так материализовался и я, ладони к лицу и представь:
раненное безразличие, скулящее сердце,
кровоточащая сталь.

тупая улыбка, песья преданность,
бестолковый вой.

твой
твой
твой.

а теперь? что теперь? заболевать и кашлять?
лихорадить теплом —

так страшно.