У Астарота есть такая черта - чем лучше к нему относятся, тем больше он страдает. И я наверно в целом понимаю, про что это. Я помню тот всратый детский стыд от ощущения, что ты самообороняешься, когда тебе причиняют леденящее душу добро. Но делают это так доброжелательно, что газлайтинг убивает твою психику к хуям, и ты чувствуешь, будто не имеешь права на самооборону. Будто это ты злой мудила, а все вокруг святые. И вот насколько же легче иметь дело с откровенными мудилами, особенно когда ты взрослый и тебя сложнее загазлайтить. Потому что газлайтинг это вообще худшее что я испытывал. А Икар относился ко мне хорошо. Ну вот реально хорошо, пусть даже не идеально. И из-за того, что я агрился на него, я до сих пор чувствую сожаление. Хотя я четко помню, что местами был прав и он нарушал мои границы. И я вот вроде уже достаточно зрелая личность, чтоб отделять, когда я был прав, а когда нет. Чтоб понимать, что невозможно быть мудаком и безгрешным на 100%. Но все равно вот это мерзкое ощущение, что я самооборонялся против хорошего человека, никуда не девается. Я вообще не хочу самообороняться на самом деле. Хули я должен? Жизнь и так говно. Но возможно ли в принципе никогда не самообороняться даже в отношениях с кем-то хорошим? Может, поэтому меня тянет на мудаков. С хорошими это все причиняет боль. Я на самом деле постоянно чувствовал, что недостаточно хорош, и это то, в чем мне сейчас сложно себе признаться. Я засунул это в глубину своей жопы и начал игнорировать. Но я все еще чувствую, что виню себя за неспособность спасти его от смерти. Это никуда не делось. Только с годами я еще начал винить себя за то, что его чмырил. Когда мудаки говорят мне "хули ты агришься, псих больной" мне все еще кажется, что проблема во мне. Даже если разумом я понимаю, что они охуели. Что я не могу подстроить свое здоровье под чужие планы, что требовать от меня этого - насилие. Я понимаю. Но мне все равно кажется, что я должен. Я понимаю, что чмырить умирающего меня научила мать. Что она до сих пор это делает. Что со мной иначе в принципе не обращались, и это только моя заслуга - что я понял, насколько это пиздец. Я не знаю, что делать с Астаротом, потому что не знаю, что делать с уязвимой частью меня. Я ее даже признавать не хочу. Я годами смотрел на то, как мудит абьюзерша, и видел вот эту свою часть. И испытывал к ней омерзение. Я не могу это любить. Это инфантильное, ноющее чмо, готовое откусить тебе голову за просьбу мудить чуть поменьше, потому что это "нарушает ее границы". Даже инвалидность не научила меня любить себя слабым и ничтожным. Я могу это выносить только потому, что чувствую себя великим превозмогатором и горжусь тем, как стойко переношу страдания. Я не знаю, что со всем этим делать. Я не знаю, могу ли перестать стыдиться этой части себя. Могу ли признать свою уязвимость. Я не хочу, чтобы ее видел хоть кто-то. Ту, настоящую. Которая говорит "мне больно" не с самообороной, а с мольбой. Я ненавижу это в себе. Это причиняет невыносимую боль.