Я приехала в это поместье гувернанткой для маленькой мисс. Первой ночью в щеля́х плакал ветер, кошки дикие в двери скреблись. На вопрос о питомицах дома мне сказали, я дýрно шучу — а лакей краснощекий надменно попросил обратиться к врачу.
Мисс была весела и послушна, в день знакомства — что нежный цветок. Ближе к вечеру вдруг обронила: "И с тобою расправятся в срок". Я сказала, смиренно склонившись:
— Кара Божья бывает строга.
Но ответило чадо серьезно:
— Бог не носит большие рога.
Ночь вторая прошла как мгновенье: тишь да звездная россыпь небес. Правда, виделся сон мне тревожный — будто бродит у ног черный бес: ни дыханьем звериным не будит, ни глухим перестуком копыт.
— Что ты хочешь? — спросила беззвучно.
— Ничего, — отвечает. — Я сыт.
Отвечает не голосом смертным, но усилием мысли внутри моей бренной мирской оболочки.
Сгинул только с приходом зари.
Тем же днем подле мисс я сидела у беседки, плетя ей венки; вдруг мне сделалось страшно да душно, что-то мерзко коснулось руки и незримо кольнуло запястье. Капля крóви упала в траву.
Мисс спросила:
— Наверное, страшно первый раз увидать наяву?
— Что такое? — спросила я тихо. — Есть ли кто-нибудь здесь, кроме нас?
Удивилась малышка:
— Конечно! Видишь демона с тысячей глаз?
Третьей ночью приснился мне ворон с оком желтым, как чистый янтарь; его тень походила на сáван. Громко каркнула жуткая тварь, подлетев аккурат к изголовью и зависнув на уровне глаз.
— Все случится, — шептал в уши ветер. — Ты поймешь в предназначенный час.
И хозяин позвал меня строго в кабинет — расспросить о делах; замерла я на черном пороге, крик беззвучный застыл на устах: черный ворон глядел горделиво, тень бросая на стол у окна.
"Это чучело снилось мне ночью! Может быть, я и вправду больна?"
— Дочь в восторге. Былой гувернантке она платье порвáла у пят — я нашел ей другую работу. — Опустил, словно юноша, взгляд. — Мало кто оставался надолго подле этой мятежной души, хоть плачý гувернанткам я много.
Это правда.
Отнюдь не гроши.
— Воспитаньем ее занимались, в церковь водим — но нрав столь дурной! День за днем ее лживое сердце вызывает устои на бой, отвергает Христа благодетель, порождает неведомый мрак. Не пугайтесь, моя дорогуша, коли выдаст какой-нибудь врак.
"Что за нонсенс! Скандальная честность — верный признак скелетов в шкафах".
Я ушла, опустив очи долу, а внутри трепетал черный страх.
На четвертую ночь было жарко; телом чувствуя пристальный взгляд, я вертелась беззвучно в постели, и дышал прямо нá ухо Ад; ноги дергались, как в лихорадке, пальцы мяли послушный сатин, и казалось мне, будто шептались богачи с коридорных картин:
— Отчего мы глядим в эти окна на дверные проемы да пыль?
— Все, что наши тревожило души — нынче людом забытая быль.
— Наши лица отбéлены пудрой, строгость злая в чертах замерла.
— Жаль, ты видеть не можешь, чертовка, как в котлах закипают тела.
— Наши ноги не видно за дымом, пузырями горячей воды.
— Ты однажды средь нас будешь плакать!
— Мир твои уничтожит следы.
Днем читали мы "Библию" вместе, и терялась малышка в словах — имена замирали загадкой на кривящихся детских устах; тени жутко плясали по стенам, в коридоре мелькали тела: обнаженные бледные люди с взглядом, полным единого зла.
"Как сдержать дрожь в испуганных членах истощенной Господней рабе?"
Птица пискнула в кронах деревьев: "Не спастись от мучений тебе!" — и завторил полуденный ветер, ветви-руки забились в стекло. Мне сказала малышка серьезно:
— Ты жива, пока небо светлó.
— Значит, ночью случится дурное? — говорю, а в душе зреет гнев. — Угрожаете, мисс?
— Просвещаю.
Этикета законы презрев, поднимаюсь, хватаюсь за книгу и щитом прижимаю к груди. Мисс глядит на меня, улыбаясь, тихий цокот звучит позади, песни птиц разбавляются ливнем, жуткий гром вторит шуму ветвей.
"Мне покинуть бы это поместье, и покинуть как можно скорей".
Выбегаю из комнаты в сумрак коридорных испачканных стен: кровь течет по узорам обоев, мисс кричит прямо в спину, что тлен мое тело поглóтит сегодня, не оставив и клóка волос. Ворон-чучело каркает сверху, вырываясь из сумрачных грез в дня дождливого злую реальность, вторя громкому смеху чертей, чьи фигуры скрывает тенями соблазняющий грешников Змей.
За спиною моей половицы с жутким треском летят в черноту, пока громко хохочет в проеме жуткий демон с клыками во рту, преграждая дорогу к ступеням, побуждая упасть в жуткий мрак. Подлетаю к нему злобной карой, бью наотмашь.
— Да как бы не так!
Мчу наверх, потом вниз, растерявшись, позабыв, кто я есть и зачем — забытье убивает тревоги, избавляет от смертных проблем.
— Не поймаешь меня, злобный изверг, Еву сбивший с пути древний Зверь!
Выбегаю в какую-то спальню, закрываю встревоженно дверь. Оглядевшись, устало вздыхаю: это место я вижу впервой. Книги старые, желтые свитки возвышаются жуткой горой, огражденные шелковой шторкой от сидящей за старым столом облаченной в исподнее дамой с черным взглядом да мраморным лбом.
— Я Вас видела где-то, миледи, только вспомнить никак не могу. — Отвлеклась от читаемой книги, слабо вздернула брови. — Не лгу.
— Может быть, на каком-то портрете, — пронеслись легким эхом слова. — Видишь, как я бледна, дорогуша? Это все оттого, что мертва.
Ее рыжие пряди взметнулись, будто сотни отравленных змей. Я воскликнула, голос срывая:
— Отступи, мертвечина! Не смей!
Ее платье ночное порвáлось, пока кликала я Небеса, саван черный взметнулся из тени, прикрывая ее телеса, кудри жидкими прядями слиплись вдоль испачканных сажею щек. Дочки фразу она повторила:
— И с тобою расправятся в срок. — А затем продолжала: — Род мужа — страшный род низвергавших царей, нарушавших с полсотни заветов и открывших с полсотни дверей, принесет тебя в жертву сегодня. Из поместья тебе не сбежать.
Усмехнулась.
— Теперь отправляйся, дорогуша, немного поспать. Пусть споет тебе ворон прощально о попытке найти отчий дом в жутком мире, где даже везунчик свое солнце отыщет с трудом.
Дверь открылась, и ветер холодный затянул недовольную трель; я бежала, пока не наткнулась на укрытую тенью постель и не рухнула, как в лихорадке, сотрясаясь от пота да слез.
Пятой ночью все было так тихо.
Я спала, но не видела грез.
Днем все было спокойно да чинно: я работала стойко, как вол, подмечая, что стены в порядке, восстановлен испорченный пол. Все поместье лучилось уютом, извергая фальшивый покой — но я знала, что темные силы не хотят расставаться со мной.
Как свой страх усмирить перед Небом, как душе извращенной помочь? Наступила угрозой на пятки ночь шестая — ужасная ночь.
"Припозднились, но будут сегодня. Вот сейчас постучат да войдут! Или стены окрасят кровавым, или пол грузным шагом снесут!"
Я сидела, себя обнимая и качаясь под звуки дождя, ощущая желание сдаться, раны сердца тоской бередя, но все было до жути обычно, словно кто-то жестоко шутил. Я пыталась держаться спокойно — из последних, поверьте мне, сил.
Вдруг — бегут чьи-то ножки к порогу: отвратительный, дьявольский звук. Я услышала всхлипы малышки, ручкой юной — по дереву стук.
— Открывай, Доротея, мне страшно! Сон приснился ужасно дурной!
Тени черные вмиг встрепенулись, притаились в углу за спиной; подошла и открыла ей молча, пока билась снаружи гроза, посмотрела в сменившие облик, красно-черные псевдо-глаза на рубиновой коже ребенка, что ребенком навряд ли была — и свела свои руки на шее мерзкой дочери древнего зла.
***
— Это все? — тихо врач вопрошает. — Вам казалось еще что-нибудь?
Гувернантка глядит недовольно, и вздымается медленно грудь, пока плачут за сизым порогом, не желая тоску превозмочь, двое горько скорбящих супругов, потерявших любимую дочь.
Дневники
Тесты
Сообщества
Альбомы
128
0
