Знакомство. В отсвете витражей, выбивающегося из щелей несносного света и витавшего мелкого мусора.
Один взгляд. В обрамлении горы цветов и вихря разноцветных лент. В ожидании праздника и в невидимых оковах мягкого голоса.
Одно мгновенье и, вероятно, пол уже не такой твердый, а взгляд напротив не такой уж мимолетный. По крайней мере, теперь.

В храме с самого утра кипела жизнь; активно велись подготовки к торжеству, малые чины облагораживали пресвитерию, вымывая каждый угол, каждый скол во мраморных бордюрах и замысловатой лепнине, - непозволительная роскошь. Однако, пришло сие благородство еще во времена прошлого священника. Он, говорят, был мужик толковый. Все для Церкви - ничего для народа.

– Отец Демиан, – окликнули со спины. К статной фигуре поспешил подойти молодой мирянин, совсем еще зеленый министрант. Таких под его покровительством целых пять голов. И всех их нужно учить, наблюдать, оберегать. Наставлять на путь истинный и единственный правильный - на путь Веры и любви к Господу, что бы ниспослал им Он свое покровительство и любовь свою. - И отвел от меня хотя бы до вечерней молебны. - Подумал было и наклонился ухом, стоило угловатой руке паренька мелькнуть в заговорщицком жесте.
– Вас просят к купели, – Занервничал подопечный, – Прихожанка жалуется на неприятный запах. – На что мужчина выказал лицом всю глубину своего удивления. Еще утром все было тщательно вымыто, но раз стали жаловаться, то значит стоило пойти и проверить. Хотя бы просто поинтересоваться,- а не померещилось ли? Ведь все процедуры проделывались под его личным присмотром. В конце концов, его собственными руками! Что куда надежнее, ежели раздать задания и пустить на самотек. Тогда не только купели завоняют. Дай Бог церковь останется стоять - уже хорошо.
– Хорошо и спасибо тебе. – Ван озадаченно глядел в сторону ритуального постамента, но никак не на взволнованную вопросом запаха - будто ее собственного - женщину. И все же странные здесь люди, совершенно не умеющие лгать, но отчаянно пытающиеся уподобится этому.
– Я сейчас же подойду к ней, а ты ступай, сын мой. Иди закончи то, что я тебе поручил.
Юноша кивнул и бело-красной фигурой утек прочь, оставив Священника на колыхающуюся в перешептываниях группу людей, где леди Лиллиан ( Ох уж эта леди Лиллиан! ) во всю донимала непостоянных во мнении зевак. Простаки - старики, а этот контингент легко поддается внушениям. Вот и ведут теперь по воздуху носом как настоящие ищейки. И все только для того, что бы ничего не поняв, покивать будто действительно что-то учуяли, а на деле побоявшись отрицать. Чего бояться?
– Ох! Святой Отец, Господь услышал мои мольбы и вы почтили нас своим вниманием. – залепетали пухлые губы и задрожали ресницы - веера, но какие-то совсем не опрятные, не восточные и запредельные в своих загибах, чарующих густотой, но совершенно плохо державшихся на клею. Видимо, было так жарко, что вся красота обыкновенно поплыла.
– Я несказанно рад слышать, что даже в этом случае глаза ваши; голос ваш обращены к Отцу нашему Господу Богу, дочь моя. Добрый день, вы все сегодня рано. – Демиан возвысился возле столпотворения с приветливой и кроткой улыбкой, взирая на розы седых, и не очень, макушек. Его сразу же окружили и увлекли в разговоры, ведь вот-вот и наступит долгожданное торжество, где всем будет воздано с пожеланиями и молитвой; с нетерпением ожидалось отпотчевать Святые Дары - Тело и Кровь Христовы; видеть, как рядом с алтарем совершается таинство Святого Причастия (Евхаристии). Смешно, но про чашу все тут же забыли.
И никто не спешил униматься, но главное - никто не пытался перебивать, пока священник говорил; Демиан насыщал просторы храма собственным голосом, вливаясь в таящие его стены атмосферу духовности и непринужденного спокойствия, - будто само присутствие его голоса испускало и создавало особую ауру неземного, совсем отличительного от мирского, чувства. Храм жил, когда в его стенах был ответственный служитель. И совсем не важны были ни шрамы на его лике, ни проступающий холод зеленых глаз. Ни израненное тело. Только высота присутствия, говорящая с людьми от лица Бога, а с Богом - от лица людей. Вот и сейчас, увлекая разговорами, ни о чем не подозревающий, он едва ли отвлекся на вновь возникшего подле министранта, активно нашептывающего ему весть о прибытии заказанных еще утром украшений и прочей ботаники. Нельзя было не услышать, как сотрясает воздух бранью старый знакомый. Захотелось тут же выбежать на улицу и по Отцовски, по Божески, попросить Джо говорить потише. Желательно, совсем не говорить.

Помедлив, католик вежливо посветил оправой улыбки и попросил:
– Простите меня на сегодня, мне нужно идти. Еще столько не сделано, но куда больше только предстоит. – Прихожане усыпали серебряный перст поцелуями и крестились, не желая отпускать его руки. Но Ван уже не мог терпеть откровенной ругани на территории храма, - что оскорбляло в чувствах и было непозволительно. Но стоило ему сделать лишь шаг, как мир мгновенно утонул и рассыпался в крошку. Взметнулся в лучах подвечернего солнца блеском мелких частиц, сквозь бутафорию красок возвышенных за напряженной спиной витражей. Ему виделось чудо - видение, где седой пепел волос - крылья птицы Мира - пропускают через себя пересветы лучей; где сделать шаг навстречу становиться препятствием непреодолимым, но сильным в своем начинании. Хотелось кинуться вперед, но неожиданно приросшие к мрамору ноги отказывались подчиняться, а покрывающая тело сутана вовсе налилась свинцом.

Он видел призрака и не мог отвести говорящего взгляда, в котором едва ли не отразился в ангельском свечении его зародившийся Грех.
Но когда пришло осознание - было слишком поздно. Священник, не двинувшись с места, казалось бы, все так же окруженный мирно беседующими стариками, был полностью прикован к незнакомцу, в котором что-то пробуждало в нем живой огонь.

Храм поражал тем, чем обычно поражали все храмы по обыкновению своему: высоким потолком, изящной «лозой» лепнин и каменного подобия кружева, витавшим в воздухе особым запахом и умиротворяющей, холодной атмосферой. Именно холодной. Как в склепе или же в самой могиле. И это позволяло Элиосу почувствовать себя легче – не столько от того, что он окунулся в спасительную тень под церковным «шатром», сколько в плане ментальном. В конце концов, эта основная функция церкви – верно? – влиять больше на психологическое состояние

(некоторые называют это душой, мой милый)

ежели, чем на состояния физическое. От разноцветных отблесков витражей, от летающих в свете солнечных лучей пылинок, от мерного голоса, который растворялся и, вместе с тем, наполнял зал – ты не наешься; не выспишься; не излечишься от рака желудка, однако… На душе станет спокойно. Должно стать спокойно, по идее.

А к слову… Говоря о столь давно ушедшем чувстве, может, поговорим об нечто более… Волнующем?

Голос возник неожиданно и, одновременно, ему тут было самое место; казалось, что ему тут было самое место. Он был естественен в своем существовании, поэтому, как чертова вишенка на торте, становился и неотъемлемой частью и удачной изюминкой этого храма.

Итак, Элиос вошел в церковную обитель. Он и его товарищи по работе, вливаясь в состояние и умиротворения, и спокойствия, и в волшебную атмосферу столь космического места. Вот точно сказано – космического. Ведь для Гаррисона, для Джо, для Майкла с его наколками русалок, якорей и маленького сердечка на правой ягодице с кокетливо выбитым именем по центру – «Кевин», место это – было какой-то другой планетой; нет, звездой. А для Элиоса это было не более чем каменная коробка: такая же, как и другие коробки, но только…

(с голосом)

Только в несколько другом формате, масштабе, облике. И Элиос бы даже ощутил подобие легкости на душе, будь она у него.

(не у исаака, а у него. у элиоса)

Рихтер привык носить тяжести, привык работать руками, поэтому неся вазу, он не ощущал особого дискомфорта и каких-то проблем, – он даже не вспотел, несмотря на ее габариты и так и лезущие в его лицо тонкие листья пышных бутонов цветов, похожих на пионы.

– А намечает что-то недурное-с, верно? – хмыкает Майкл, обращаясь ни к кому конкретно, но ко всем. Ответом ему служит кривая улыбка Гаррисона, которая сложилась из единственно симметричного и красивого места на его лице – на всей его сущности, – на губах привлекательно розового оттенка.
Элиос ищет глазами место, куда можно поставить часть будущей декорации для празднества, и к нему и его спутникам тут же прискакивает некий молодой человек – явно местный – принеся не только свое, кажется, извечно чем-то обеспокоенное лицо, но и ответ на волнующий вопрос Рихтера. Он говорит – самую малость с каким-то занятным тоном, – куда конкретно можно поставить привезённое, определённо указав на место рукой. Сначала выгружаем, затем помогаем расставить на нужные места, так? Это не относится к мелочи, скорее к вещам тяжелым, увесистым; таким как его ваза вкупе с недопионами.

И Элиос опускает ношу на пол, слыша глухой стук и выпрямляясь, чтобы вернуться за новой «порцией» цветочной мешанины. Однако он все еще ощущает какое-то странное чувство… То чувство, которое возникло в тот момент, стоило ему переступить порог святого, казалось бы, места.

- «Что не так?» – думает он про себя и внезапно понимает. Так же, как в лесу замолкают птицы и не слышно ни хруста под лапами диких зверей, ни звука жизни; так же, как сама природа затихает перед катастрофой; так же, как боль уступает у больного перед тем как он, наконец, испытает вечный покой в объятиях Смерти, Элиос ощущает ЭТО.

(голос)

Он ощущает затишье перед бурей. Он продолжает слышать голос и невольно, с самого своего появления, пытается глазами отыскать то, что приносит иные чувства в его грудную клетку, в его мозг. И то ли по велению самого Господа, то ли по шутке самого Дьявола Элиос делает всего несколько шагов, перед тем как остановиться.

И вместе с ним остановилась планета и звезда, носящее имя Церковь.

Как бы он мог это описать? Как бы он ХОТЕЛ это описать?

Он, кажется, мог испытать нечто похожее раньше, с Мартой, но, одновременно, это было совершенно другим явлением. Перед ним стоял Голос, никак не Марта, однако что-то…

– Что-то не так, – кричало в голове у Элиоса, – что-то не так.

И его сердце… Он хотел было сказать, что, кажется, он умирает, что у него инфаркт, гребаный инсульт. Что его конечности отказали разом и, что, похоже, эта внезапная доза героина была слишком большой. У Элиоса отказало все: почки, печень, поджелудочная, легкие, мозг, даже ноготь на мизинце правой ноги, однако, вместе с тем, он уже давно не ощущал себя НАСТОЛЬКО живым и здоровым. Он внезапно понял, что значит дышать.



После измены Марты Элиос не смотрел больше на нее. Не мог. Вместе с любовью он ненавидел Марту и все-таки продолжал за нее цепляться. Он продолжал ее любить, несмотря на…

(на то, что она трахалась с тем португальцем)

на ее ошибку;

(трахалась прямо на вашей супружеской кровати)

на то, что оступилась;

(она явно получала больше удовольствия от секса с тем подонком, чем с тобой, исаак)

Он не смотрел на нее и, вместе с тем, украдкой не мог не взглянуть вновь, чтобы с болью отвести взгляд назад. Он ревел в подушку, затем крушил все на своем пути и снова плакал. Андерссон просто разрывался на части и после убийства Марты потерял ее – эту свою вторую часть. Он убил ее вместе с Мартой, но не смог толком похоронить. Кажется, она лежала рядом с трупом жены с искажённой трещиной на лице и хохотала над Исааком. Она говорила, – ты мертв, Исаак. Ты убил сам себя. И точно. Он умер в тот день.



Он был мертв, до секунды пока не услышал голос.



Элиос Рихтер не увидел ни ангела, ни демона, ни даже Марту, – он увидел мужчину в окружении прихожан. Перед глазами мелькали разноцветные отблики проносящейся цветочной мишуры, краски витражного света, особая серовато-золотистого оттенка дымка, и в центре всего этого стоял мужчина с глазами, которые он некогда любил. Был ли в силах Рихтер отвести взгляд? О, уже нет.

«– Исаак, ты больше…»

– Замолчи, прошу, – одними губами произносит Элиос, застыв, как гребаная статуя в центре Нью-Йорка.

Перед ним стояла Марта, но нет, конечно же, это было не так. Перед ним стоял он сам, но и тут было неточно. Это было все НЕ ТО.

– Что-то не так. Что-то не так, – вторил ему голос в голове и Элиос понял, – он говорил это вслух сам себе. Тихо, еле слышно.

Окружение казалось замыленной картинкой. Будто линза фотоаппарата нацелилась исключительно на фигуру возникшего явления, на которое бурно среагировал организм: звук удара сердца в акустической системе кинотеатра расширяет до предела зрачки; где-то под коркой черепа начинается химия и идут процессы, мозг посылает сигналы и получает убийственную дозу эндорфинов.. и все мало.

Демиан знает это чувство, он когда-то испробовал нечто подобное. Буквально ощутил вновь прилегающую к вене иглу; как в мозге активируются те же области, что и при наркотической зависимости. Чувство эйфории едва ли не свело его с ума, и Вольфган попытался разрезать телом расстояние, но рядом возник один из пяти малых чинов.

– ... так что вы думаете, Святой Отец?– расфокусированный взгляд едва ли узнал в лице этого мальчишки Савелия, самого молодого из учеников. Будучи еще совершенно зеленым и неопытным он постоянно обращался за помощью не к старшим в своей ступени духовенства, а непременно к Священнику, бегая за ним по всему храму будто ручная собачонка. Или "Чертов хвост". Вот и сейчас юноша пучил карие глаза и ждал ответа.

Что Ван должен был сказать и какой был, собственно, вопрос?

– Прости, что? – Сплюнули поджатые в ровную линию губы. Будучи выдернутым в реальность - понятия не имел как себя вести теперь, когда его буквально за шкирку выдернули из состояния, которое в полной мере можно назвать ЛСД - напрягся и попытался настроиться на разговор, ведь у юнца к нему явно что-то важное появилось. Кажется, там точно прозвучало что-то важное.

Взгляд постоянно возвращался к месту своего притяжения и по началу ловко цеплялся за серебро волос в компании нескольких неопознанных личностей, где даже Джо - просто дополнение к ДЛС. Однако незнакомец исчез и брюнет ощутил укол судьбы, взволнованный пропажей и обескураженный собственными чувствами "потери".
– Вы не расслышали? Простите, наверное я слишком тихо говорил, но дело в-втом...– Вроде бы слышал голос, но не понимал что именно шепчут губы напротив, потому что то и дело пытался взглядом вернуться в начало Храма. Где золото и серость пыли в свечении солнца, где во взгляде конопляный дым и стрелки часов диктуют удары сердец.
– Что?
– Вы в порядке, Святой Отец? – малец начинал нервничать и попытался посмотреть в ту же сторону, что и Демиан, но в отличии от него видел лишь небольшое скопление прихожан и четверку рабочих. По его мнению поведение высшего по статусу и чину было непонятно и необоснованно, хотя кто он такой что бы знать наверняка. Посему лишь цепко схватился в локоть мужчины и мягко потянул за собой в сторону возвышения к Дарам, где в сути пытался объяснить свой вопрос и украдкой выяснить что же так волновало его.

– Я хотел послушать вашего совета...Это не касается предстоящего торжества. Необходимо услышать непосредственно ваше мнение, Святой Отец. – В отдалении от остальных Демиан все же услышал то, о чем говорит мальчик. Однако мыслью он частично погряз в схлестнувшихся взглядах, где - глаза напротив - завораживающие Атлантические воды. И они тянули его корабль души по курсу Греха. - Не зря Бог низвел свой гнев на жителей Содома и Гоморры,- вскользь подумал брюнет, собирая в пальцах бусины деревянных четок, - Это было опасно...Интересно, он еще здесь? - Зелень глаз искоркой метнулась за плечо, где та самая причина его мыслей развернута спиной. - Крепкий и статный, наверняка у него уже есть кто-то. - Почему он подумал об этом? Тут же одернув себя, священник попытался перевести дух разговором и вникнуть наконец в его суть. Мальчонка остановился и задержал его локоть, будто бы стоило отпустить, и мужчина тут же ускользнет прочь, как будто его что-то утягивало в зал. Как будто он был чем-то зачарован. И в этом был смысл, ибо теперь мирянин не видел отклика в глазах своего покровителя, но отчаянно желал.

– Я люблю вас, Святой Отец. Что мне делать?

Ван шел между лавочками и молча сердился. Как мог его подопечный посметь раскрыть рта и произнести эти слова перед самим Господом в его святилище; перед ликом Христа на распятии в центре витражных окон! - Почему я так злюсь? - как мог мальчишка признаться так смело в своих чувствах к мужчине. Ладно бы к кому другому, тут еще хоть как-то можно найти слова, но не к священнику же!
Да Демиан и сам хорош. Вместо того, что бы попробовать поговорить, объяснить и мягко наставить, просто развернулся и ушел, бросив наверняка расстроенного юношу в гордом одиночестве с ворохом проблем в виде пубертата и чем-то, что в простонародье зовут "синдромом френдзоны".

– Как трус.

– Не нужно отчаиваться, сын мой; не столь опасно пасть, как, упавши, лежать; не столь страшно быть раненным, как, будучи раненным, не желать исцеления; потому что кто может сказать: "я очистил мое сердце, я чист от греха моего".

Мог ли сам Вольфган сказать того же про себя. Мог ли он подумать об этом теперь, когда глаза его прикованы к стоящим впереди фигурам. Точнее, к одной. И когда локоны его серебрятся в свете лучей ярче чем сам Благодатный Огонь, а лицо, казалось бы, сам Диавол слепил его по образу и подобию той, что так умело крутила когда-то "Бабой Ягой".

– Как давно это было, Агнес. Ты вернулась ко мне в обличье этого мужчины, или все, что я вижу - промысел Господен. Дабы наказать меня, грешника, за все. – Роилось в голове, пока перематывал на устах должные прозвучать слова. Предназначенные для его подопечного СЛОВА, но на деле же - для него самого.

– Говорю это не для того, чтобы сделать вас более беспечным, но чтобы удержать вас от отчаяния...

– Могу ли я сказать: «я очистил мое сердце, я чист от греха моего» – Последняя мысль и последние шаги, гулко отстукивающие по хладному мрамору в такт взволнованного сердца. Вольфган замер перед мужчинами и сжал в кулаке бусы с распятием..

– Добрый вечер. Джо, – Голос его не дрогнул, но выразил легкую улыбку в приветливом кивке. Пока во взгляде определенно сверкали молнии, где-то глубоко под естественной пеленой задумчивости и острого, как сама сталь, ума. Способного выцепить своей проницательностью все пороки и тайны, какими бы они ни были - он мог прознать - так казалось. Как смог уловить что-то в лице своего - уже своего! Демиан, черт тебя дери. - незнакомца.
– А вы?
Что-то темное затаилось в уголках этих соблазнительных губ..
– Хм...- Когда он вновь успел зависнуть в его глазах, – Я никогда вас не видел прежде, – что против его воли прозвучало как вопрос. Вежливая улыбка - маска, под которой кипит желание состариться с этим человеком и умереть в один день, а протянутая в приветственном жесте ладонь несет жалкое и Богомерзкое желание прикоснуться к мужчине. Как много Диавола в преддверии этой ночи. Страшно подумать что будет потом.

Возможно, ему нельзя было подходить так близко, но обязанность возложенная на него как на Заказчика вынудила пойти на поводу своих низменных, возникших еще при самом первом столкновении, желаний. Как жалко прикрываться делами, когда на деле ты почти возложил головы под несущий возмездие меч Херувима.

Кажется, в библейских сказаниях часто фигурирует эта фраза, – «и Бог услышал его молитвы… И Бог помог… И Бог ПРЕДСТАЛ перед ним.» Зачастую «Бог» – лишь метафора; метафора, имеющая облик для каждого свой, индивидуальный, наиболее желанный.

Стоило последним словам Элиоса сорваться с его уст, а в диалоге повиснуть напряжённой паузе, подчеркнутая в лихорадочном взгляде Джо, как к Элиосу снизошла его метафора. Подошел его Голос.

– «Все-таки подошел,» – мелькнула вспышкой сладкая мысль и Рихтеру это понравилось.

– «Что конкретно?» – внезапно подумал он, отводя взгляд от посеревшего Джо и смотря на Голос. – «Что конкретно мне понравилось?» – требовательно спросил он сам себя, как мать спрашивает у своего ребенка, где он взял деньги на покупку дорогого гаджета. В том вопросе звучала тревога, даже страх и главное, пожалуй, – искреннее желание услышать ответ. Но прозвучал ли он в свою очередь?.. Глупо спрашивать у того, кто сейчас не способен на самоанализ и в принципе стоит на тонкой грани, намереваясь упасть в пропасть.

(или то было возвышение? в пропасти прятался лишь он сам)

Как сложно распознать вверх и низ; потолок и пол; горячее и холодное, порой.

(«но все-таки он подошел»)

Голос смотрел на Элиоса. Голос заинтересовался (!) Элиосом и последний не сдержался – его уголки губ дрогнули, слегка приподнимаясь в легкой, несколько интригующей усмешке. «Улыбка Мона Лизы». Но Рихтер не спешил отвечать, лишь неотрывно всматривался в лицо напротив, словно подмечая все больше и больше. И то, что он видел, ему нравилось. То, что он видел, было тем, что он хотел увидеть уже давно.

Элиос опускает взгляд ниже, – на секунду или даже дольше замирая взглядом на губах священнослужителя (столь бесстыдный жест!), – и подмечает протянутую руку. Странное чувство. Интересно, Адам на фреске Микеланджело испытал то же самое, когда увидел протянутую к себе руку Бога?

– «Он протянул в ответ,» – напомнил себе садовник, совершая тот же жест. Мужчина вкладывает свою ладонь в чужую, слегка пожимая и жалея, что лишь женские руки стоит целовать по правилам этикета. Несправедливость страшная!

– Я не частый гость в подобных этому местах, – отвечает с несколько севшим голосом Элиос, осознавая, что высохшая глотка – лишь цветочки, а бабочки уже в животе.

– «Какая жалость,» – говорит сам себе Элиос, не спеша отнимать руки, но все-таки вынужденный сделать это – этикет, как-никак. Впрочем, прежде он как бы невзначай и совершенно случайно проводит в поглаживающем жесте большим пальцем по чужой ладони, отнимая руку и засовывая ее в задний карман джинс.

– Насколько же ты пал, Исаак Андерссон, – говорило Некто в его голове, – что используешь столь дешёвые приемы флирта?

– «Я флиртую?» – удивлялся Элиос и сам же отвечал, – «да. Неплохое чувство. Неплохое…»

И в голове возникла столь похабная и столь же волнительная мысль, что Рихтер немедля отдергивает себя. Какая дерзость; какая непристойность.

– Добрый, – фыркает Джо, исподлобья смотря то на Демиана, то на ублюдка Рихтера. Впрочем, слово «добрый» в исполнении этого человека прозвучало равно так же, как если бы он произнес свое фирменное «гребаное дерьмо» – с интонацией совершенно не подходящей к этому слову.

– В любом случае,– снова обращается Джо к Рихтеру, который был слишком занят разглядыванием лица священника, чтобы обернуться к своему начальнику, а затем обращаясь и к Вольфгану. – Товар привезен, вот копия накладной, работа выполнена, – подытоживает Джо, протягивая документ священнику и словно пытаясь просверлить дыру своим тяжелым взглядом то в башке одной «змеи», то в башке другой. Как можно понять, к священнослужителю он относился равно как и ко многим – то есть, отрицательно.

– Вот как, – и он долго держит его руку. Дольше, чем того предполагает этикет. Намного дольше, чем сам того предполагает. - Он погладил мое запястье. - нельзя было не заметить как простое рукопожатие вдруг обернулось нечто, что в простонародье называют "прелюдия". Весьма кокетливый жест. - Мне точно не показалось. - Отпуская чужую ладонь, Демиан нисколько не пожалел, что решился спросить лично:

– Вам нравится?

Обычный вопрос, но не лишенный подтекста, где недосказанным осталось только "Вы мне тоже". Однако нужно было поспешить уточнить, иначе вдруг предположения ошибочны и мысли его не совсем уместны. По определению(!1) - когда дело касается других мужиков. " Нравитесь". Демиан, машу вать, прекрати пялиться на его лицо!

Возможно Ван просто хотел так думать. Думать, что его просто привлекает такой тип людей, потому же не сводил глаз с блондина напротив, совершенно позабыв про Джо. Что тоже, естественно, можно свести к "да мне просто импонирует этот разрез глаз, линия губ, овал лица. это потому что внешность вкусу соответствует, а не потому что я люблю крепкие мужские.." - Черт, да не нравятся мне задницы. - в мыслях всплыл момент, когда он украдкой взглянул ниже спины незнакомца, пока тот таскал его коробки. И сразу стало понятно, что нравятся.

Демиан нахмурился, и хмурость эта пролегла тенями в старых шрамах на лице: через спинку носа, через лоб и частично рассечённую бровь. Тебе мало шрамов, Демиан? Отвернись, пока не полоснуло старые раны.

Что касаемо Джо...Этот человек, как бы так сказать... В воздухе повисло недосказанное - "гребаное дерьмо" - определенно точно, ибо если они здесь, наверху, почти что достигли райские кущи, то внизу - метали молнии малые габариты.


– ...Эта местность. – тут же дополнил вслед за вопросом адресованным НЕ Агнес, переводя взгляд с льдистых глаз на "гномий" хмурый лоб. Старик сердился, но Демиану было все равно, а потому наблюдать его вздернутое состояние...
"Дай ему Бог сто лет жить в доброе здравие… ангельской души человек… "
каким никогда не был Джо
...было все равно что смотреть на муравьев под ногами.
Будто ладья между двух возвышенных пиках скал. Или же то самое, его любимое "гребаное дерьмо" под ногами строптивых жеребцов, нашедших в атласе шкур друг-друга собственные отражения. Может, потому они не отводят глаз?
– Спасибо. Ты как всегда вовремя, – замечает священник между тем, беря в руки копию накладной и вновь взглянув на, - он так похож на Агнес. - мужчину. Перед ним определенно незнакомец мужского пола, телосложения, роста, склада ума (!) Даже в глазах его читалось "я настоящий мужик". Но его внешность точно несла знакомые - Нет.- едва ли не идентичные черты возлюбленной! Но Он определенно НЕ женщина. НЕ Агнес. И это чувство несло привкус горького сожаления, что трактовать это, пожалуй, можно так: "Ваша собака умерла, но вы можете оставить ее себе". И он с большим удовольствием! Потому что Демиан определенно был настроен хотя бы завязать отношения крепкой дружбы.

Очевидно, интерес Элиоса не был не обоснован. Так же очевидно, как и то, что он был взаимен. Забавно и то, что подобное было в первый раз. И речь сейчас не идет о единственном некогда светлом лучике Исаака, не о Марте, а, скорее, о смысле более обширном.

«Тот, кто любит больше – всегда проигрывает». Истина, запечатанная, вырезанная на неустанно бьющемся комке мяса в самых недрах тела Рихтера. Он не был романтиком, однако и эту фразу он причислял к цитатам более эгоистично-реального характера, ежели к делам сентиментальным, «ванильным».

Вероятно, случай с Мартой был из того разряда, хоть сам Элиос того упорно не признавал… Но тогда, к какому разряду относился случай этот..? «Кажется, я тороплю события?» – мысленно одергивает сам себя Рихтер, усмехнувшись и отметив, что самое время задуматься о делах «женских»: подумать о своем внешнем облике. Отчего-то мужчине захотелось выглядеть лучше в глазах человека напротив. «И это относится не только к внешности, пожалуй,» – время одеть «белое пальто», вновь углубиться в недра лицемерия. Стать идеалом для кого-то. Целью. Конечным и желанным результатом.

Сердце внезапно пропустило удар. Зрачки увеличиваются, а лицо застывает в неком немом изумлении. Хах.

Хахаха, – Рихтер отводит взгляд в сторону, лицо, закрывая растянутые в лёгкой, немного смущенной улыбке рот, разом выдыхая возникший смешок. «– Это несколько..» – думает про себя мужчина, не спеша с ответом. Вероятно, он слишком стар ДЛЯ ТАКОГО; вероятно, он уже отвык от подобного. «– Мне нравится,» – в который раз за этот вечер подмечает Элиос, вновь переводя внимание на собеседника.

– Я очарован, – минуя короткую, отчего-то волнительную паузу, отвечает Элиос, упорно не желая отрываться от глаз Голоса; упорно стараясь в них утонуть, поглотить или быть поглощенным.

Джо, меж тем, не быв дураком, – оставаясь лишь личностью неприятной, – ощутил эту конфетно-розовую атмосферу, скривив свое лицо. Находясь в возрасте пересекшем 60-летнюю отметку он был из того типа людей, которых лояльными язык назвать не поворачивается. Также как и любителем романтичных комедий, романтичной драмы и, разумеется, фильма «Горбатая гора». Фыркнув как старый пес он с пренебрежением выпаливает, – он весь в твоем распоряжении, – и, разворачиваясь, покидает компанию «двух педиков», как успел уже окрестить их старик, намереваясь забыть то, что видел. По крайней мере, он не настолько низко пал, чтобы наблюдать эти гейские лобызания и игры!

Впрочем, кажется сложившаяся атмосфера между двумя схожими и, одновременно, совершенно разными людьми даже не колыхнулась, не развеялась, а продолжала стоять подобно щиту или стене, огораживая от незначительных порывов ветра и ворчания стариков.

– Вероятно, Вам не помешает пара свободных рук для распределения товара, – поясняет Рихтер. – Оранжерея… предоставляет и такие услуги в, кхм, некоторых случаях, – говорит садовник, немного замявшись где-то на середине предложения, но усмирив свои дрогнувшие губы, которые так и желали расплыться в улыбке сладострастной, провокационной, говорящей даже больше, чем слова и взгляд.

– Элиос Рихтер, – наконец представляется наш герой.

Интересная реакция. Зеленые глаза слегка сощурились, будто от яркого света. Кажется, когда-то он уже видел нечто подобное, но в этот раз заинтересованность казалась куда глубже. И сердце зашлось в радости, на которое только могло было способно, смахивая с себя наживную годами пыль.

Этот человек смутился, но смущение было ему к лицу.
Он очарован, - думает Демиан и сдержанно улыбается, будто бы в этот момент принял на себя венец. И готов был поклясться, что никогда прежде, - до этого дня, и после пережитого, - не чувствовал себя таким молодым.

– Я рад.


Откровенно говоря, Ван пробуждался от долготного застоя в собственных чувствах, где единственное имело место быть - траур - крест - который он нес изо дня в день. Но сегодня тяжесть на плечах не казалась такой непомерной. - Все благодаря ему. - И в подтверждение хватило одного лишь взгляда в глаза.
так странно
полюбить мужчину?

На собственную мысль он отреагировал ровно так же, как на ворчливого Джо. Старик что-то там буркнул и отправился восвояси, оставив их наедине. А Демиан впервые за долгое время пожалел, что священник. Ведь не может служитель Господу смотреть ТАК, словно вот-вот и взметнется вверх прицел и, поймав цель, нажмет на спусковой курок.


Бах.


Лицо не выражало тех эмоций, что таились внутри широкой груди. Хотя, порой было необходимо снимать эти блоки, что бы хоть как-то вписываться в окружающую среду.

Как сильно ты изменился, Демиан.

Впервые заметив за собой такую разницу "До" и "После", мужчина мягко вернулся взглядом к заговорившему с ним ангелу.


– Хм, – расчерченная шрамом бровь изогнулась. Это хороший шанс, и священник благодарно кивнул:


– В некоторых случаях, говорите, – принимать предложение от мужчины, который ему понравился, верх благодати? - Ты счастливчик, Вольфган. - не может ведь так везти.
– А ведь действительно, как раз в этом и проблема. Нам не хватает рук, что бы успеть все к сроку. И Вы как раз кстати... – Четки в ладони тепло звякнули, стоило пальцам переместиться по звеньям бусин.
– Демиан Ван Вольфган. Рассчитываю на вашу помощь. – И так хотелось вслух добавить " оставайтесь со мной", но не стал. Сдержавшись, брюнет жестом предложил собеседнику отправиться на выход из церкви. Совсем не хотелось разделять это время их знакомства с работой, потому Ван подумал что ненавязчивая прогулка по территории ( а она, к слову, едва ли не отдельный парк) будет кстати.
– Но лишь после того как Вы уделите мне немного вашего личного времени. – Со стороны могло показаться будто бы Демиан намеренно крал нового знакомого. И ведь это не правильно, дерзко, не по Вере, что диктовала ему чуть ли не умереть в одиночестве, женившись на Церкви - матери, и отдать душу Господу - отцу.
Священник.
Но кому какое дело, да?
Демиан.

Имя, словно сошедшее со страниц книги: не Библии, нет, какой-нибудь литературы, поэтической лирики, с шедевра.

Демиан.

Демиан. Демиан. Демиан.

Элиос наслаждался этим именем, не в силах произнести его вслух. Словно бы произнеся его, он бы окончательно рухнул

(окончательно вознесся)

в пучину счастья и темных, зыбучих песков. Тонул бы и наслаждался этим моментом, как наслаждается наркоман, принимая очередную дозу в вену. Он знает, чем все закончится, но не может остановиться. И поэтому Элиосу стало по-настоящему страшно (!). Он не ощущал такого слишком давно. Ему захотелось сделать то, за что его определённо точно осудят! И он этого не сделает… Пока что.

Элиос смотрит на Демиана; Элиос слушает его и мечтает о том, что придя домой, он немедленно рухнет в постель и тысячи – нет, миллион! – раз произнесёт это сладкое, это прекрасное имя, представляя перед собой лик Святого Отца. Грешно представляя его в совершенно недопустимых фантазиях.

У Рихтера незаметно задрожали коленки и он сглотнул. Успокойся.

Элиос слышит щелчок от четок и, по приглашению собеседника, молчаливо и покорно направляется вместе с последним. Ему хотелось покориться и ему хотелось владеть. Как смешно, – кто те люди, которые в своих размышлениях часто делят партнеров на противоположные стороны? Кто те, кто говорит: ты либо подчиняешь, либо подчиняешься? Элиос не мог этого понять, ибо существующая в нем натура внезапно разделилась; внезапно стало требовать и того и другого. Каков итог!

– С удовольствием, – отвечает Элиос, а в глазах его появилось нечто.

Снова появилось. Опять. И уже останется до конца.

Их конца.


- Элиос.