Нобелевский коммитет требует закончить и прислать научную монографию к концу апреля. Как они себе это представляют? Я итак использую всю национальную квоту страны на ускорителе частиц, а другие государства вряд ли готовы уступить мне физические и вычислительные мощности: всё-так моя работа - вопрос мирового первенства в сфере формации информационного поля.
Если честно, я уже боюсь своей работы. Сейчас мне выдали 15 авторских листов, к концу года обещают ещё 25. Неизвестно, как отнёсся бетельгейзе к моим 14 публикациям, не говоря уже о 10-ти опубликованных книгах и монографиях. Я уже придумываю способы бегства, если начнутся проверки. Я не говорю про мои личные финансы - мне плевать. Я опасаюсь за научный потенциал страны: кто понесёт ответственность за его низкий уровень, за то, что эстафетная палочка окажется в неумелых руках? И правители наседают, диктуя свои условия и сроки, а меня уже трясёт. Единственное спасение - это дипломатическая работа, на которую меня толкают в физическом мире.
Возможно, меня ждёт такое будущее: сначала одна Нобелевская премия, затем и вторая - и я буду счастлив, как никогда. Только, ни одна страна больше не будет утверждать, что я её соотечественник, пока не закончу свою работу. Тогда и претензий ни к кому не будет.
Ибо моё качество - это качество мыслительного процесса. Всё, кто пытается посягнуть на мою мысль, потому что их так научили думать - это обыкновенные недалекие политические деятели, и я им не верю. Здесь нужно по-другому. Но всё равно - мне страшно и не нравится, что всё так происходит. Но я вынужден бороться, чтобы моя мысль не погибла в неизвестности навсегда. Я чувствую потребность сказать, что теперь меня могут сожрать даже те, кто более близок моему телу, чем моя собственная жизнь.
Но, возможно, моё будущее всё-таки начнётся в физическом теле, в котором я буду думать. Ведь это мой дом, моя лаборатория, мой астрал, - наконец, все эти четыре измерения.
Конечно, мне будет сложно, - всё-равно будет очень много трудностей. Я даже не жду многого от своего здоровья, - ведь я останусь таким же, каким был, когда мне было всего 22 года, а это ведь - молодость.