Женщина может говорить, что она способна прожить без мужчины, но это – иллюзия. Она даже не может быть счастливой, когда она – глава семьи, потому что ей приходится везти два воза. Женщина может стать женщиной только рядом с мужчиной. А когда рядом нет настоящего мужчины, ей приходится женственность свою оставлять. Нельзя быть одновременно принцессой и ломовой лошадью.

Период истории, в котором мы сегодня живем – это та эпоха, которая выпадает на долю лишь одного поколения из 20-ти. Тот период, когда глобальное общество подобно змее меняет шкуру. В мире происходят конвульсивные тектонические подвижки, потому что на пороге стоит новая общественно-экономическая формация, говоря устаревшим, но местами еще адекватным марксистским языком. 
Примерно такого масштаба перемены происходили около 1500 года: закончилась Реконкиста на Иберийском полуострове, началось поглощение Нового света. Европа была охвачена горячей лихорадкой Возрождения, импульсы которого задали бегущие от османов византийские интеллектуалы. Феодализм завершался, старое католичество умерло и религиозное сознание поляризовалось между Реформацией и Контрреформацией. В Передней Азии прочно встала на ноги Высокая Порта, мощно двинувшаяся на Балканы и в Средиземноморье. Иран возник снова как огромное самостоятельное государство после столетий политической комы. На геополитическом небосклоне появилась империя Великих Моголов в Северной Индии. И все это вместе было торжественной романтической преамбулой к будущему безобразию капитализма. 
Теперь мы тоже на пороге подобного превращения, отработаны в экспериментальном порядке различные версии тоталитаризма и анархии, казарменного социализма и всевозможного набора «человеческих лиц». Но самое главное, что происходит на наших глазах и с нами: человек перестает быть «мерой всех вещей», каковой он стал 500-550 лет назад после долгого периода углубленной скромности и понимания, что его место в порядке вещей где-то «№ 8». 
Что произойдет с обычным городским человеком, полностью отформатированным банальной матрицей повседневной беззубой пошлости, которая часто носит ярлык «либерального мировоззрения», что произойдет с таким человеком, если внезапно раздернуть перед ним завесу и посвятить его в то, как «на самом деле»? Показать ему, этому городскому обывателю, кто он, где его место в порядке вещей и в какой щели находится то, что он считает неисчерпаемым мирозданием вокруг себя?  99% мгновенно сойдут с ума, а 1% самых «продвинутых» среди этих посредственностей после недолгого размышления покончат с собой. Это, правда, касается современного человека. У наших далеких средневековых предков была другая стратегия: они, наоборот, стремились представить себя как можно более ничтожными, исчезающе малыми, чтобы на рубеже, еще отделяющем их меркнущее существование от полной тьмы, шагнуть в слияние с Творцом . Ход острый, сильный. Но предполагающий совершенно другую конституцию, нежели та, которой располагают наши современники.
Не значит ли это, что в ближайшее время огромному большинству ныне живущих предстоит сойти с ума, не говоря уже о необратимом шаге выхода из этого мира вон? Ведь ближайшие события откроют людям с той или иной степенью достоверности некоторую онтологическую правду.  Некоторые, возможно, познакомятся даже с более серьезным, а именно, метафизическим аспектом этой правды. Перенести это, возможно, смогут лишь единицы. 
Уже сейчас кое-что из этого пробивается в повседневность через потоки мутного вранья и политической рекламы.  Подобие _ утонувший мальчик на берегу. Не выражает ли этот образ в какой-то степени ситуацию всего человечества: мертвый малыш подобно выброшенному на берег дохлому тюленю на краю бесконечности?
Конечно, без жесточайшего сопротивления тут не обойдется. Само грядущее безумие людских толп будет формой сопротивления, способом уйти от страшной правды того, что человек больше не только не «мера всех вещей», но даже и не «вещь в себе». Безумие – это эскапизм. Если в него уходят физические индивидуумы, это трагично. Хотя возможно не лишено шекспировского эстетизма. Что будет, когда начнут сходит с ума субъекты международного права, большие страны, которым внезапно скажут, что они - «никто и звать их никак»?
 

.Пыль. Затвердевая и спрессовываясь, она превращается в стены и дорогу, стволы деревьев и влажную траву. Рассыпаясь и блуждая, несется по тротуарам, лижет вам ноги, обметает окна, помалу поднимается, чернит небо, улетучивается и снова падает на землю. Запыленные люди, глаза, ступни, лохмы, белье, еда, супруги и покойники. После каждого дождя она выступает кругляшами, мокротой, прыщами, стекающей накипью на стенах, угольными лужами во дворах. Весь город выстроен из этой подавляющей грязи, без пыли не было бы ни домов, ни жителей, ни колымаг. Как полновластная хозяйка, она осыпается с высоты соборов, дремлет на трамваях, чахнет в пригородных палисадниках, и четвероногие пенсионеры сажают в пыли хилые примулы. Ею намазывают пузо, подтираются, харкают во время секса, это не земля, а толченое стекло, металлолом, лысые шины, опилки, шнурки, гнилые зубы, стертый в порошок помет, растоптанные пластмасски, сажа, зола, рассыпавшиеся книжки, разложившиеся собачьи и раздробленные птичьи тушки, стариковские кости; когда в пыли есть земля, у нее бархатистый, привлекательный вид, ее кладут в суп вместо масла, и после того как суп доедят, на дне остается вкусный глинистый осадок.
Но дождь промывает глаза, и все кажется чистым...