Моросит дождь. Наверное, было бы легче, если бы он лил стеной или едва накрапывал, но он вновь и вновь срывается мелкими холодными каплями, делая видимость практически нулевой. Наверное, он бы не так сильно раздражал, будь сейчас середина промозглой Московской осени. Он бы так не выводил из себя, будь сейчас на худой конец дождливый май, июнь, да что угодно, но на дворе стоит середина января, температура топчется где-то возле отметки 0 у термометра, там же находится и мое настроение.

Так забавно вышло: год начался и параллельно с ним  я закончилась.

В руках у меня печатаная, наскоро сшитая версия какой-то глупой книжки, я трясусь в метро вверх по голубой ветке и ещё не знаю, что потеряюсь на выходе. В волосах стынет дождевая вода, очки запотели так, что за стёклами не видно моих слез. Я, если честно, даже не пытаюсь разобрать, что написано на этих немного смятых листах, предложения пролетают мимо моего воспалённого мозга.

Однако, кто же мог подумать, что именно эта писанина скрасит мои дальнейшие одинокие вечера и подарит хоть немного положительных эмоций...

Я выхожу на Багратионовской и иду куда-то от метро. Помню, бывала здесь раза 4 до этого, поэтому смутно представляю, куда мне нужно. Вижу, что по правую руку светится театр какой-то там женщины и народного танца, ровно за ним дом, в котором я праздновала Новый год и восьмое марта. Вверх по улице и за сквером есть травматология, где мы с ним сидели в половину второго ночи и ждали, пока травматолог скажет, что у него нет перелома носа. Он тогда ещё рассказывал мне о своих бывших.

Воспоминания о нем вызывают лишь нотку отвращения вперемешку с сожалением о потраченном времени на все это. 

В отличие от воспоминаний о тебе.

Я, как и было предсказано, теряюсь, плутая в трёх стенах однотипных промышленных зданий и отчаянно надеясь найти там павильон номер сто восемьдесят два по правой стороне. Дождь все только усложняет.

Мне отчаянно хочется маленький раф с лавандой и рассказать о том, какой глупый день сегодня у меня был в бухгалтерии. Но мой единственный слушатель - потрепанная и наскоро сшитая книжонка в дубеющих руках да дождевые капли.

Нужно уже найти этот треклятый павильон и этого мастера, заплатить и мчаться отсюда как можно скорее, лишь бы убежать от этой тоски. Только совсем забывается, что тоска не вокруг. 

Я и есть сама тоска.

Результатов нет.

Я абсолютно бессильна против обстоятельств. 

Мне физически необходимо, чтобы ты утешил меня, протер мои запотевшие очки и сказал, что ты все решишь. Даже если не решишь.

Пожалуйста.

Скоро снова в метро с головой нырять в поток людей, экипируясь в броню из колючего взгляда и угрюмо сложенных бровей, чтобы только не сожрали с потрохами, чтобы не поняли мою слабость. Надо чуть выше поднять подбородок. Пусть хотя бы внешне я не сломлена. ( Я нагло вру себе и меня выдаёт помятое со слез лицо.)

Радиорынок провожает меня необычной вечерней тишиной. 

В моей задубевшей руке маленький раф с лавандой, которым я наградила себя за то, что не легла на рельсы, я медленно шагаю вдоль дороги к метро, не глядя в глаза проносящемуся мимо транспорту. 

Я так надеюсь, что сейчас я развернусь в последний раз посмотреть на этот театр песни и танца какой-то там женщины и все это схлопнется. 

Все снова начнётся в ноябре.

Зря.

Моросит дождь.