Дьявольским лезвием проще сражаться с тьмою, вот тебе меч, и вот тебе — сразу тьма: если ты хочешь, сделай глоток со мною,
но мне придётся выпить её до дна, чтобы узнать, что правда всего острее и от неё не сможет спасти броня.

Если в конце я превращусь в злодея,
(не сожалей)
останови меня.

Если решу разрушить всё без остатка, то я надеюсь, ты преградишь мне путь. Жизнь — интересна, необратима, шатка, жизнь ещё сможет нас с тобой ужаснуть.
В холоде гор незаметно моё дыханье, «Мастер, скажи, хоть когда-нибудь я дышал?». То, что внутри, никогда меня не оставит.

«Мастер, скажи, а есть ли во мне душа?».

Лучший момент — созерцание и рожденье: чёрная почва, материя, белый мел — злая природа, которую не изменишь, славно настроенный двигатель наших тел.
Я, ты и мы из одного и того же теста, только подправлен финальный рецепт слегка.

Как ты считаешь: мы сами находим место,
или же место тянет нас за рукав?

Я проведу конец карандашных линий через границу — неуловимо — добра и зла, через то чувство, что создаёт существа живыми и потому не оставляет живым меня.
Красок не будет, но лучшим экспериментом станет пока не испорченный белый лист: ты, переживший мир, ты, что живёт моментом.

Раньше и я, наверно, был так же чист. Если я принц, то моё королевство пало, если я мел, то я сам себя раскрошил.
Я никогда не боялся своих провалов, может быть, я ради этих провалов «жил»?

«Мастер, скажи, почему за завесой снега я не могу разглядеть твоего лица?».

Правда, которую я не могу отведать, чьи же однажды покинет она уста?

Силой своей поднимаясь немного выше, кажется, я опускался под твердь земли, ближе к тому, что так сильно хотел услышать,
дальше от всех, заслуживших моей любви. Больше сесилии ветренной звёздной ночью не расцветут, оживая,
в моих руках, вместо надежды в альбомах оставлю клочья, сняв с рук перчатки, почувствую колкий страх.

Если в конце моя истина станет ложью, и темнота в моём сердце достигнет край, я без раздумий решу себя уничтожить, ты же, прошу,

ни за что меня не спасай.

Defin

произнеси заклятье, ночью сними печати, пальцы на рукояти пусть обовьёт змея. тень за твоей спиною, медной цепи звено и жало в груди стальное — всё это буду я, леди, слуга, убийца — время меняет лица, дай мне остановиться хоть на короткий миг, выбери из обличий то, что велит обычай, вслушайся в клёкот птичий, клятву мою прими.

тянется век зимовье, шёпот у изголовья, я напоила кровью снова тебя с руки, алые рвутся нити, будто бы брешь в защите ты для меня, правитель — славно ли быть таким? тают в венце рубины, замок лежит в руинах, вскоре бесследно сгинут те, кто войны хотел, сменят шальную бурю ясных небес лазурь и трупная вонь из тюрем, шорохи в темноте.

гнётся спина в поклоне, тень никого не тронет — сделалась тварь в короне втрое сильней и злей, молятся тщетно люди, рушатся сотни судеб — но для меня ты будешь

лучшим из королей.

Ёсими

У него были рыжие косы, стан хрустальный, изящный да тонкий.
Тот, кто видел мальчишку впервые, обязательно путал с девчонкой.
Руки ловко плясали, как кисти, он жонглером был, клоуном, бесом.
Чародейский юнец, словно в сказке, без конца колдовал под навесом.

Он был первым средь нас акробатом, мог пройтись и по крáю планеты,
Как цветы, обрывая с поляны золотистые розы-кометы.
Только я знал о прошлом мальчишки, но молчал, ибо страшно боялся:
Когда мир засыпал черной ночью, рыжий чертик всегда просыпался.

Ветер в щéлях вопил, и мальчишка вмиг подхватывал черную ноту.
Открывал свою пасть, что с клыками.

Выходил из шатров на охоту.

caritia aeternitas.

Герда мерзнет. Снаружи лето, рядом Кай, а кошмар окончен. Их союз долгожданен, вечен, общепринят, одобрен, прочен. Но о том, как на самом деле, вряд ли кто-то из прочих знает: Кай сложил давно свою "вечность", и от этого замерзает та, кто путь шла на голых стопах, не щадя себя ни минуты.

Кай с растерянным ходит видом, почти голый, опять разутый. Он к кровати подходит общей, к бедной Герде ложась плотнее, и от этих его касаний Герда тотчас же вся немеет от макушки до самых пяток и не чувствует больше тела. Кай - с пронзившим осколком сердце - шепчет: "О ледяная дева, королева снегов и бури, госпожа моя и царица", прижимает поближе Герду. Дрожат слезы в ее ресницах, но молчит, не позволив вскрика и ни стоном себя не выдав, хотя гложет ее, сжирает злая ненависть и обида.

Кай не помнит про Королеву, да и помнить ее не хочет. Только Кая как подменяют на другого, и ночь за ночью он становится сам прозрачным, словно льда кусок прочный, вечный. И он помнит о Королеве, и он молит ее о встрече, и он просит ее о ласке, до утра утопая в грезах.

Герда греется у камина.
Герде холодно, она - мерзнет.

honey_violence

если руку однажды протянешь - не отпускай.
это чувство всегда пульсировало в висках, а теперь между нами нитей не отыскать, не коснуться, как будто стало темно и пусто. раньше следовал взгляд твой словно за мной везде, будто голос беззвучный всегда говорил: "я здесь", каждый год, каждый месяц, каждую ночь и день, но оставил теперь лишь чувство тоски и грусти. будто разорвались телефонные провода, будто с тёмного-тёмного неба ушла звезда, будто я астроном, что видел её всегда, а теперь в телескоп её ищущий бестолково. отчего прерывается связь - не узнать никак, не доносится даже шёпот издалека. если руку однажды протянешь - не отпускай, а отпустишь - прошу, возьми мою руку снова.

Мастер

лишь едва коснувшись изящной шеи, не увижу больше в тебе мишени, брошу в пламя прошлое, как бумагу, поступая прежним врагам во благо,
на тебя обрушу и гнев, и милость — поиграть со мною сюда явилась, а теперь бледнеешь, себе не веря?

запирай, родная, покрепче двери,

запирай — услышишь, как смерть смеётся, пусть танцует пыль под лучами солнца, позабыты козыри в рукаве и на столе всё дольше значок ржавеет.
задрожат от жажды коснуться пальцы — я привык годами с тобой сражаться, но посмей однажды пройти по краю —

и тогда я точно тебя поймаю.

Ёсими

так он шепчет, губами льнёт к обнажённой коже:
«ты полюбишь меня, и я тебя уничтожу, труп отыщут на день четвёртый в змеиной яме.
ты ковала себя отчаяньем и боями, но уже не кричишь и будто почти не дышишь,
только алый узор изящный на теле вышит, расскажи мне теперь, где сила, кураж и смелость?
ты полюбишь меня, коль этого так хотелось, и на каждый твой жест я жестом легко отвечу,
буду нежен с тобой, практически человечен, до тех пор, пока ты не сдашься, откроешь спину
— и доспехи твои стальные бесследно сгинут. почему ты притихла, глупая?
смейся громче, я тебя нарекаю лучшей из ряда прочих, коль возможность бежать, не думая, вмиг отторгла…»
так он шепчет, покуда нож не коснётся горла.

Ёсими

.

Тед молился немым богам и просил одно – чтобы те перестали смотреть на него в окно 
и тянуть свои когти. Боги все эти дни, как любые немые не говорили с ним. 
Тед ложился в кровать и пытался уснуть – не мог. От касаний богов на груди проступал ожог. 
Длань на сердце горела: не грела, а жгла нутро. Тед щетинился, злился, тихо шипел – не тронь.
И задергивал шторы, и прятал себя под плед: от всевидящих глаз никакого спасенья нет, 
от всеслышащих, всеобъемлющих не сбежать… Двадцать лет и три года с богами он на ножах. 
Двадцать лет и три года тащил он домой зверьё, отстраняя богов и командуя им – моё.

И выхаживал тех, кому дали не больше дня. Выбрал бремя себе, то вцепилось в него – не снять. 
Все, кого удалось вырвать-выкупить-отобрать, занимали диван, кресла, коврики и кровать. 
Тед раздаривал их потерявшим себя и всех… Боги злились, а Тед… просто реже смотрел наверх. 
И однажды звонок – голос в трубке от слёз дрожит. Стало ясно одно - на кону оказалась жизнь. 
Сбили серого пса, огроменного как медведь. Тед приехал. Над псом - возвышается тенью Смерть. 
«Я ждала, что придёшь, - говорит ему. - Ты – не бог, чтобы всех исцелять, запуская на свой порог. 
Трать душонку свою на себя! Отпусти косу! Или голову, знай, бестолковый, тебе снесу!». 

Блеск осколков слепил, Боги были довольны. Тед, все слова позабыл, повторял лишь дурное «нет». 
Руки резал стеклом, заслоняя от Смерти пса, и никак не могла до зверюги достать коса. 
«Дай один только шанс, дай мне сутки исправить всё», - просит шёпотом Тед, и от жара его трясёт.  

Тед бледней белых стен, ветврачи не дают надежд. Воздух после дождя ободряюще чист и свеж. 
Час проходит, второй, третий, пятый – собака спит. Из массивной груди не дыханье, скорее - хрип. 
Но под утро Медведь – это имя его теперь, мягким ухом повёл, правым глазом взглянул на дверь. 
А хвостатых вокруг, шерстяных и ушастых – тьма. За окном – шум дорог. За окном – расцветает май. 
А в одной из квартир неуклюже встаёт Медведь. Боги в окна теперь стали реже в разы смотреть.
Их пугает оскал, громкий вой и тяжёлый лай, сколько б много они не желали для Теда зла. 
И когда говорят: «все пропало» и «шансов нет», за котов и собак заступается смертный Тед. 

Ваш Люпин

Солнце тяжелой тыквой катится по полям, 
мы же с тобой привыкли к теплым беспечным дням, 
и мимолетной лаской как уходящий кот, 
шепчет тепло и вязко лета ушедший год. 
Сноп завязать и вспомнить, все, что дала земля,
 в запахе светлых комнат вереск и бузина,
 лопнут тугие нити, комом свернется мгла,
 все, что ей отдадите, слижет с ладоней тьма - 
так с сентябрем прощаясь, в теплых осенних днях
 канет, не возвращаясь, стлеет на угольях.
 Канут костры рябины, яблок прозрачных мед, 
ночь перейдет на длинный, плавный тягучий ход, 
свечи зажжем и окна настежь для всех пустых,
 и рисовать на стеклах медных и золотых. 
Время заплакать утром, время менять цвета, 
знать наперед откуда в город придет зима, 
время смеяться в полдень, нитки низать из бус,
 время забыть и вспомнить терпкость вина на вкус... 
Не заклиная - кликать, и не бросать костей, 
время понять и вникнуть в шорох и шум ветвей. 
Знать, кто стоит за дверью, бросить к порогу соль, 
и, все семь раз отмерив, встретить железный Йоль.

"Будь в лесу осторожна, - так мне говорила мать. -
По тропинкам там ходит зубастый да серый тать.
Он в лесу поджидает с заката да до зари.
Спрячь лицо капюшоном и с волком не говори".

Я иду прямо в чащу. А следом крадётся тьма.
Что же делать, что делать, раз вызвалась я сама?
Что за тень на тропинке? Кто мимо меня прошел?!
Ветки слепо хватают за красный мой капюшон.

Мама, сердце не бьётся: вдали вырастает тень,
Кто меня там дождется? Напуганный ли олень...
Или страшный, зубастый... Большая ль у волка пасть?
Я иду. Не упасть бы. О, только бы не упасть.

Замираю, как кукла. Корзинка летит из рук.
Он зовёт меня, слышу. Покорно иду на звук.
Все как мама сказала. Зубастый да серый зверь.
- Ты не бойся, - скрежещет, - послушай, дитя, поверь...

Обмираю, цепляюсь за красный свой капюшон.
Мама, ты мне сказала, что все будет хорошо.
Тянет страшную лапу - вот-вот надорвет края...
- В капюшоне ходила когда-то и мать твоя.

Я зажмурюсь покрепче и свой капюшон сниму.
Не послушаюсь маму и правду скажу ему.
- Почему этой ночью не спрятала ты лица?
- Этой ночью в лесу я пришла повидать отца.

Мама помнит о волке, молчание - это месть.
В моих косах сияет
серебряным волчья шерсть.

Lady Ailis

Наследник Тутти вырос и стал большим. 
Три толстяка в нем не чают теперь души, 
наследник с железным сердцем жесток и глуп.
Кукла наследника Тутти стоит в углу. 
«Потанцуй мне, Суок, как будто я снова мал,
как будто я никогда тебя не ломал.
Сердце стучит, часовой механизм идет. 
Оружейник Просперо пойман и осужден» .
Суок отвечает: «Тутти, ведь я больна.
 Мы с тобой танцевали, потом началась *, 
ты сказал мне, я плохо танцую, я не о том пою. 
Ты приказал стоять здесь – и я стою». 
Наследник злится и повышает тон, 
в парадную залу кондитер выносит торт, 
три толстяка с любопытством глядят на дверь.
Доктор Гаспаро, скажи мне, куда теперь?

Под канатом на площади снова стоит толпа.
Я пройду даже там, где каждый второй упал.
Лихорадит город, наследник лежит в бреду.
Улыбнись, мой мальчик, ты видишь, как я иду?

Кукла поет, сердечко ее стучит.
Оружейнику в клетку наутро несут ключи.

© Кот Басё

Я жду принца в короне из пепельных сонных трав
На коне вороном, чтоб у пояса был меч
Перед ним все дороги покорно сплетаются в ряд,
Черный плащ, словно крылья, спадает с его плеч.

Я жду принца стального, бесстрастного, как клинок,
Его очи пустые, холодные, словно лёд,
Он прекрасен и страшен. Он в гневе своём жесток.
Я жду принца давно. И принц меня тоже ждёт.

Слышу конь его топчется подле моих ворот,
И в висках у меня болью стучат слова:
"Не ходи ко мне, милая. Рано. Но час придёт,
И тогда по твоим следам прорастет трава."

Я жду принца немого, безмолвного, как скала,
Что утешит без слов касаньем своей руки.
Я так долго о нём плакала, так звала!
И сейчас отдаются звоном мои шаги.

Я почти дождалась. Холодно мне почему-то.
Впрочем, он обещал ночами меня греть.
Ждать осталось недолго. Всего лишь одна минута.
Я жду принца давно. Принца зовут Смерть.

Воронская.

В брошенном доме скрипят половицы. Дверь сорвана с петель.
В зимнюю ночь в тёплый угол забиться и пережить метель
Нам доведётся в забытой хибаре, с тихим огнём свечи.
Я расскажу тебе сказочку, парень. Хочешь? Тогда - молчи.
В тёмных глубинах распахнутых окон, в дебрях мышиных нор,
Слабый огонь, как сверкающий кокон. Каждый твой вдох остёр.
В этих обшарпанных стенах и стуже, кому мы принадлежим?
Шёпоты вьются внутри и снаружи. В полночь приходит Джим.
Я расскажу тебе сказочку, парень. Только, вот, сказка - ложь.
...День был недолог, угрюм и бездарен. Ночью шёл сильный дождь.
Джим, восьмилетний, худой и серьёзный, накрепко запер дверь:
Там, во дворе, пожирающий звёзды, рыскает дикий зверь,
Стоит отвлечься - пролазами тайными он проберётся в дом.
Тени заплакали голосом маминым, воздух хватали ртом...
Джим недвижим. Наблюдает за окнами, словно живой радар.
Тени кричат за обоями блёклыми. Всхлипы, удар, удар.
Неколебимо - не верит, не слушает! - Джим на своём посту.
Мама придёт и пугливые души их спрячутся в темноту.
Мама прогонит любое чудовище, звёздам велит сиять.
Тени закапали на пол - Ну что ещё? - кровью, ни дать ни взять.
Ветер, беснуясь, колотит по стёклам. Ветер срывает дверь.
Хрип за спиной приближается. Вот он! В дом заявился зверь.
Джим недвижим. И, окрасившись бурым, рёбра целует нож.
Папа - безумный, взъерошенный, хмурый. Он ненавидит дождь.
И в окровавленных пальцах пульсирует тонкая рукоять.
Зверь притворяется, зверь мимикрирует. Зверя не распознать.
И, с той поры, в этот дом, всеми брошенный, ночью приходит Джим.
Звёзд в тишине затаённое крошево он не отдаст чужим.
Раны зияют пустыми провалами,в пальцах тот самый нож,
След растекается каплями алыми. Встретишь его - умрёшь.
В брошенном доме сгущаются тени, дверь сорвана с петель.
Джим беспощаден. Приходит за всеми. В каждом таится зверь.
Шёпоты вьются, танцуют метели, гаснет огонь свечи.
Было ли это - на самом деле? Только молчи, молчи!
Полночь наступит немыслимо скоро. Ну же, беги, беги!
Скрип половиц в темноте коридора.
Слышишь его шаги?

Я буду рядом.
Нелепою тенью,
жалким шутом и ленивым слугою,
если придётся — я выпью смертельный
яд, чтобы смерть не пришла за тобою.
Я буду скромен, дурашлив и верен —
кто заподозрит слугу-идиота
в том, что враги терпят только потери,
грезя сразить короля Камелота?

Я рождён магом, но это не важно.
Я в тебя верю, так стань справедливым:
правом на жизнь обладать должен каждый,
если поймёшь — то добро победило.
Я отведу от тебя меч и стрелы,
вылечу раны, сниму злые чары —
это несложно. Но ты должен сделать
выбор, что шанс даст иному началу.

Древние силы не просто легенда —
это судьба, и крепки её корни.
В прежних, забытых и прожитых бедах
кроется рок, что грозит быть исполнен.
Я ведь не трус — ты напрасно смеялся.
Просто ослеп от чужих предсказаний
и лишь теперь, до безумного ясно,
вижу, что сам тебя вёл к полю брани.

Камлан. Смыкаются горные гряды —
это конец и финальная битва.
Я обещал тебе быть всегда рядом —
что же, теперь мои карты раскрыты.
Да, я волшебник, но мне не хватает
всех моих сил оживить тебя снова!..

Ты придёшь вновь, когда время настанет,
вечно единый король Альбиона.