Иногда я делаю вещи на эмоциях которых потом жалею, в связи с этом я решил остыть и обдумать свой уход потому, что дневник мне действительно жалко, также я реально решил пересмотреть свое общение здесь. Не знаю чего добивались, сливая переписку, но так или иначе у нас с адвокатом есть языки, неожиданно, мы всегда можем это обсудить и обсудили, сообщение мне дошло и исходя из этого:"а с чего вы взяли все, что меня волнует кто как тут будет со мной общаться? Я что, в детском саду ? Я не собираюсь участвовать в ваших разборках , меня не интересует местная дружба, мне достаточно обсудить конкретную тему и уйти в туман, друзей мне хватает и так .

Если под этим постом не будет моралов - то можно окончательно сделать вывод, что тут одни лицемеры сплошные, ну или извращенцы. Убитая мышка хорьком это конечно, шок контент, это противоестественно, настолько, что вызывает бурю эмоций, некоторые дамы даже грозятся начать выкладывать свои месяки на фото , а чужие яйца на экране это нормально, возможно это даже их фетиш , умом местный контингент не понять, я искренне в недоумении, это какой-то феномен деградации местных дам и парней. 

То чувство, когда переживаешь за чужое несчастье как за свое, словно сам переживаешь эту ситуацию, не могу нормально сконцентрироваться на работе, постоянно думаешь об этом, желаешь лучшего исхода , нервничая-_-

Пролайф + религиозный фанатизм + предрассудки =

Ирландка Кэтрин долго не могла понять, почему ее мать так неохотно говорит о своем детстве. Пока не выяснила, что та была рождена вне брака и отдана в Дом матери и ребенка, управляемый католической церковью. Его воспитанников считали детьми дьявола — в годовалом возрасте их отнимали у матерей и оставляли жить в голоде, антисанитарии и без должного образования. Но оказалось, что с погибшими детьми — а их были сотни — в Доме обходились еще менее церемонно.

Смотрите, ребенок. 
 
Худенькая шестилетняя девочка покидает скромную ферму, где ее папа ухаживает за скотом, а мама хранит горький секрет, и выходит на главную дорогу. Она идет в начальную школу, к «Сестрам милосердия». 
 
Эту девочку с кудрявыми каштановыми волосами зовут Кэтрин. Она направляется в Туам, древний город в графстве Голуэй (Ирландия), название которого в переводе с латыни означает «могильный холм». Это центр католической епархии, о чем с гордостью сообщает кафедральный собор, веками возвышающийся над фабрикой и полем. Справа на пути девочки находится ипподром Паркмор, где судьба добытых тяжелым трудом шиллингов решается минимальным перевесом. А слева от дублинской дороги, за украшенной осколками стекла каменной оградой, стоит Дом матери и ребенка. 
 
За этим неприступным барьером монахини присматривают за незамужними женщинами и их детьми. За грешницами и незаконнорожденными отпрысками, как они их называют. За павшими. Но маленькая Кэтрин знает только, что они совсем не похожи на других: это хилые и болезненные отщепенцы. Их так и называют: «дети из Дома». 
 
Чуткая Кэтрин, знакомая с ядовитыми насмешками, все равно решает подколоть одного из этих детей так же, как когда-то сделал ее одноклассник. Она сворачивает обертку от конфеты, будто внутри что-то есть, вручает маленькой девочке из Дома и наблюдает, как предвкушение чуда сменяется горьким недоумением. 
 
Смеялись почти все. Кэтрин никогда не забудет этого момента. 
 
После занятий дети из Дома выстраиваются в две ровные шеренги, стуча башмаками, спускаются по дублинской дороге и исчезают за готическими стенами. Иногда мрачная деревянная дверь остается приоткрытой, и Кэтрин с волнением заглядывает внутрь. 
 
За этими стенами — 7 акров страданий ирландцев. Где-то там похоронены жертвы голода, который зверствовал на этих землях столетием ранее. Тогда это был презираемый всеми работный дом для бедняков. 
 
Но они там не одни. 
 
В далеком будущем Кэтрин раскроет ужасную правду этого места. Жители всей Ирландии начнут задаваться вопросами: кем мы были? кем мы стали? 
 
Но пока она просто ребенок. Она возвращается домой, где ее папа присматривает за скотом, а мама хранит секрет, подальше от ирландского города, само название которого воскрешает мертвых. 
 
Традиции поминовения 
В Ирландии усопшие остаются среди живых. Старики вспоминают, как в первую ноябрьскую ночь — в канун Дня поминовения — в деревнях прибирали дома, ставили на стол выпивку и ждали возвращения покойных. Ирландцы утверждают, что они и сегодня в ладах со смертью. Новости на местном радио по-прежнему заканчиваются некрологами. А вот как звучит предложение руки и сердца в классическом анекдоте: «Ты бы хотела, чтобы тебя похоронили с моей семьей?» 
 
С той школьной поры прошло почти 60 лет. Мрачным июньским днем Кэтрин ступает по земле, некогда скрытой за украшенной осколками оградой. 
 
Теперь ее зовут Кэтрин Корлесс, в девичестве Фаррелл. Ей 63, верность католицизму давно утрачена, а внуки редко видят улыбку на бабушкином лице. Она находит глубокий смысл в своем саду, в птицах, которые прилетают к кормушке у ее окна, и в земле под ногами. 
 
Фотографий мрачного здания, некогда возвышавшегося над Туамом, осталось немного. Вероятно, мало кому хотелось о нем помнить. На его месте стоят унылые ряды муниципальных домов и скромная игровая площадка. Серебристые качели, желтая горка, «джунгли». 
 
Несколько лет назад Кэтрин начала наводить справки о старом Доме, который разжигал ее воображение в школьные годы. Но чем старательнее она искала информацию о тех, кто там жил, тем больше вопросов возникало о тех, кто там умер. Что случилось с Патриком Деррейном, скончавшимся в 1925 году в возрасте 5 месяцев, и с Мэри Карти, которая умерла в таком же возрасте в 1960-м? Все Бриджет, все Норы, все Майклы и Джоны, а сколько Мэри и Патриков. Остановится ли кто-нибудь у их могил? Будут ли их помнить? 
 
Что случилось с Патриком Деррейном, скончавшимся в 1925 году в возрасте 5 месяцев? 
Местные жители только вздыхали: «Ох, бедные дети. Бедняжки». 
 
Чем больше она искала, тем отчетливее проявлялось далекое прошлое. Сейчас, стоя на мокрой от дождя траве, она почти видит и слышит все, что происходило за каменными стенами.

В ожидании распятия 
Женщины с новорожденными детьми обычно приходили в Дом матери и ребенка после того, как любопытные фонари Туама гасли. В этом массивном здании цвета грозовых туч нашли временный приют 50 матерей-одиночек и 125 внебрачных детей. 
 
Здание было построено в 1846 году как работный дом, но почти сразу здесь начали принимать жертв Великого голода, настолько ужасного, что стоны умирающих были «так же привычны нашим ушам, как бой часов», как писали в The Tuam Herald. По приказу нового ирландского правительства, сформированного после подписания перемирия между ирландскими повстанцами и Великобританией в 1921 году, это здание сначала превратили в казарму, а потом — в учреждение, где обесчещенные женщины могли искупить свои грехи. Такие дома финансировало государство, а управляла ими неизменно католическая церковь в духе тесного сотрудничества между главенствующей религией и новоиспеченным правительством. 
 
С учетом мизогинии, нравственных убеждений и экономических факторов, определявших общественные взгляды в те времена — когда беременность вне брака могла поставить под угрозу планы семьи унаследовать землю или даже опозорить местного пастора, — представьте себе эту наивную молодую девушку из деревни: на отца ребенка, который часто приходился ей родственником, редко падала тень позора, и он точно не брал никакой ответственности. Девушка могла сбежать в Англию или притвориться, что это ребенок ее замужней сестры. Или ее могли отправить в зловещий туамский Дом под управлением религиозного ордена с французскими корнями. 
 
Вставать приходилось рано. Месса в восемь, на завтрак — каша и чай. Потом нужно было покормить ребенка грудью, постирать пеленки и приступить к тяжелой работе: натирать полы воском или отстирывать пятна мочи на простынях. 
 
«Жуткая, одинокая, старая дыра», — вспоминала Джулия Картер Девани. 
 
«Жуткая, одинокая, старая дыра». 
Рожденная в работном доме и оставленная на воспитание «Сестрам милосердия», Джулия проработала в Доме 40 лет. И хотя она скончалась в 1985 году, ее редкие воспоминания об этом изолированном мире — который она назвала «противоестественным» — записаны на пленку. 
 
Пребывание в Доме матери и ребенка длилось около года, и потом женщин заставляли уйти — почти всегда без детей. Джулия вспоминала, что они ждали момента разлуки, «как Дева Мария ждала распятия». 
 
Этим детям оставались качели и рождественские подарки от города, но бабушки и дедушки не приходили их навещать. Отсутствие любви и постоянная угроза инфекционных заболеваний — вот что их окружало. 
 
«Как цыплята в курятнике», — сказала Джулия. 
 
Многие дети, выжившие в таких условиях, помнят те дни лишь обрывками. Один мужчина, которому сейчас за 70, вспоминает, как однажды во время прогулки он и другие дети из Дома пришли в восторг, увидев себя в боковых зеркалах припаркованных машин. 
 
«Мы даже не знали, что это было наше отражение в зеркале», — говорит он. 
 
«И мы смеялись с самих себя. Мы смеялись». 
 
Пока их не принимали в новую семью или не отправляли в училище, дети постарше ходили в одну из двух начальных школ, расположенных вдоль дублинской дороги. «Я не помню, чтобы их вообще чему-то учили, — сказала Кэтрин. — Они просто были там». Учителя угрожали посадить непослушных учеников рядом с детьми из Дома. Родители пугали своих сыновей и дочерей, что за плохое поведение они отправятся прямиком в Дом. И несмотря на то, что этих детей по обыкновению крестили, налет серы не исчезал. «Это дети дьявола, — вспоминал Кевин О’Дуайер, вышедший на пенсию директор школы, который вырос совсем рядом с Домом. — Так нас учили в школе». Но когда маленькому Кевину на перемене стал угрожать хулиган, на помощь ему пришел именно ребенок из Дома. «Оставь его в покое, — пригрозила девочка постарше. — Еще раз такое увижу, ты у меня получишь». 
 
Мужчина навсегда запомнил имя своей защитницы: Мэри Керран. 
 
Однажды в сентябре 1961-го в Ирландии разбушевался ураган. Пока ветер сносил с крыши куски шифера, Джулия помогала запирать двери Дома матери и ребенка навсегда. Условия там оставляли желать лучшего, часть персонала не имела никакой квалификации, и чиновники графства Голуэй решили отменить запланированный ремонт. Шли годы. Дом снесли, а на его месте построили муниципальное жилье. Воспоминания постепенно угасли, и постукивание подбитых гвоздями башмаков сменилось неясными звуками: это дети бегали наперегонки с приходящими по ночам призраками воспитанников Дома. 
 
Страдания и поиски смысла 
Кэтрин до сих пор задается вопросом, что подтолкнуло ее заняться историей Дома матери и ребенка. Возможно, случайность, а может, воспоминание о маленькой девочке, над которой она подшутила когда-то давным-давно. Несмотря на прирожденную скромность, иногда Кэтрин даже чувствует себя избранной. 
 
Она вспоминает свое одинокое детство, когда ее лучшим другом был пес по кличке Щенок. Кэтрин восхищалась маминой способностью сопереживать окружающим, но девочку приводило в замешательство ее нежелание рассказывать о собственной семье, оставшейся в графстве Арма в паре сотен километров к северо-востоку от Туама. «Они наверняка давно умерли», — вот и все, что отвечала мама, и да поможет Господь, если продолжишь расспросы. 
 
«Беспокойная душа», — сказала ее дочь. 
 
Кэтрин окончила среднюю школу, бросила местный колледж искусств из-за страха, что у нее нет необходимых талантов, и нашла удовлетворение в администраторской работе. В 1978 году она вышла замуж за Эйдана Корлесса, настолько же общительного, насколько она была робкой. Он отлично пел, мастерски играл на аккордеоне и комфортно чувствовал себя на сцене любительского театра. Вскоре у них появилось четверо детей. Ее мама, Кэтлин, скончалась в 1992-м в возрасте 80 лет, оставив после себя столько недосказанного. В конце концов Кэтрин отправилась в Арму, чтобы изучить архивные документы, которые могли бы пролить свет на причину маминого беспокойства. 
 
Ответом для нее стало его отсутствие. В мамином свидетельстве о рождении в графе, где указывают имя отца, было пусто. Ее маму зачали вне брака. 
 
По слухам она сменила несколько приемных семей, пока не устроилась работать прислугой. Она считала свой секрет насколько постыдным, что скрывала правду от своего мужа до самой смерти. 
 
В этом комке боли и сожаления зародилось зерно. 
 
Когда мамина тайна раскрылась, у Кэтрин появилось желание понять, что формирует нас и наше поведение. На вечерних занятиях по местной истории она получила бесценный урок: «Если не можешь что-то найти, не сдавайся. Задавай вопросы, почему здесь этого нет. Постоянно спрашивай почему». 
 
Когда дети Кэтрин выросли, она начала писать эссе о местной истории для журнала «Сообщество старого Туама». В то же время ее стали одолевать изнурительные головные боли и панические атаки. Но все же изучение далекого прошлого помогало отвлечься, и в какой-то момент она решила погрузиться в историю Дома матери и ребенка: его появление, место в истории Туама, все как обычно. Ничего больше. 
 
Но фотографий Дома почти не сохранилось, а большинство местных жителей неохотно что-то рассказывали. Например, почему на территории находился ухоженный грот со статуей Девы Марии? «Ах, этот», — отвечали некоторые соседи. В свое время пожилая пара установила этот знак там, где два местных парня когда-то нашли кости в бетонном колодце. Наверное, это жертвы голода. 
 
История показалась Кэтрин бессмысленной. Погибших во времена голода так не хоронили. Кто были эти мальчики? Что они видели? 
 
Фотографий Дома почти не сохранилось, а большинство местных жителей неохотно что-то рассказывали.

Фрэнни Хопкинсу было тогда лет 9, а Барри Суини — около 7. Ребята были не прочь затеять какую-нибудь шалость: они слонялись вокруг диких яблонь и посматривали на заброшенный Дом, который волновал их богатое воображение. Однажды осенью в начале 1970-х мальчики отважились туда забраться. Прыгая в зарослях в юго-западной части Дома, они приземлились на бетонную плиту, ответившую им эхом. Любопытство заставило ребят отодвинуть люк, и перед ними предстало узкое пространство, где в жутком беспорядке были свалены черепа и кости. Фрэнни слегка подтолкнул Барри, и мальчик помладше провалился вниз. Он заплакал, как сделал бы любой на его месте, тогда Фрэнни вытащил его, и приятели пустились прочь, смеясь то ли от радости, то ли от страха. Они рассказывали об этом каждому встречному, так что в итоге отец Фрэнни пригрозил мальчику затрещиной, если он туда вернется. Полицейские сказали, что это кости жертв голода и никого другого. Священник прочитал молитву. На этом история закончилась. 
 
Когда ребята выросли, Барри Суини поехал в Англию на поиски работы, а Фрэнни Хопкинс записался в ирландскую армию, в составе которой покатался по миру. Когда они вернулись в Туам, их история стала иногда всплывать в пабах или на улицах. 
 
Люди говорили, что они ошибаются или просто врут. Барри расстраивался, что никто не верит в историю, которая так его потрясла, но Фрэнни старался приободрить друга. 
 
«Барри, — говорил он, — тайное станет явным». 
 
Мэри, Патрики и Джоны 
И вот, 40 лет спустя, эту правду попыталась откопать историк-любитель Кэтрин Корлесс. Она не забыла полученный на вечерних курсах урок: «Постоянно спрашивай почему». Когда головные боли и панические атаки отступили, она стала проводить часы за изучением старых газет и исторических карт. Однажды она нанесла современную карту Туама на копировальную бумагу и совместила ее с картой города 1890 года. 
 
Так обнаружилась картографическая деталь из иного времени: резервуар старой канализации Дома находился в том же самом месте, где мальчики сделали жуткое открытие. Он входил в викторианскую систему тоннелей и каналов, которую перекрыли в конце 1930-х. 
 
Значит ли это, что мальчики наткнулись на останки детей из Дома? Захороненные в канализации? 
 
«Эта мысль была настолько ужасна, что я не могла ее постичь», — сказала Кэтрин. 
 
«Эта мысль была настолько ужасна, что я не могла ее постичь». 
Повинуясь инстинкту, она приобрела у властей 200 случайно отобранных свидетельств о смерти детей из Дома. Затем она сверила эти документы с данными о похоронах, от руки записанными в двух толстых книгах. 
 
На городском кладбище покоились лишь двое детей из Дома. Оба сироты, оба «законнорожденные». 
 
Ни «Сестры милосердия», ни совет графства не смогли объяснить отсутствие записей о похоронах детей из Дома, хотя они предположили, что родственники могли забрать их тела, чтобы предать родной земле. Учитывая, каким позором незаконнорожденных клеймили в те времена, Кэтрин посчитала эту мысль абсурдной. 
 
В декабре 2012 года исторический журнал Туама опубликовал эссе Кэтрин под названием «Дом». Кроме общих исторических сведений об учреждении она представила результаты своего исследования, упомянув про отсутствующие записи о похоронах и заброшенную канализационную систему, в которой два мальчика обнаружили кости. В ее работе косвенно звучал провокационный вопрос: могли ли католические монахини на службе у государства похоронить останки нескольких сотен детей в канализации? Кэтрин ожидала, что власти и церковь осудят ее за такое предположение, — но никто не объявился. Будто она вообще ничего не написала. 
 
Вначале Кэтрин просто хотела, чтобы в память об этих детях установили мемориальную плиту. Но теперь она чувствовала, что этого будет недостаточно. «Никому не было дела, — сказала она. — Вот что заставляло меня продолжать расследование: никому не было дела». 
 
Она приобрела документы, где были указаны имена, годы жизни и даты смерти всех «незаконнорожденных» детей, которые скончались в Доме за 36 лет его существования. 
 
Итоговый результат подействовал отрезвляюще: 796 детей. 
 
Первым умер пятимесячный Патрик Деррейн. 

Боже, славь Гиппократа, купил в аптеке Цетрин и наконец спал без подъемов , чтобы высморкаться из-за накативших приступов аллергии.

Только я обрадовался, что путем раздачи сократил количество пророщенных мандаринов как взошла мушмула....

Во время карантина купил немного попробовать, первый раз ем, ну и косточки решил посадить, потом я стал поливать через раз, забывать, а сегодня я вспомнил про них, думал давно погибли, вся земля высохла и потрескалась, а там три ростка....

Сестра даже возмутилась:"Садовод из тебя тот еще , но все у тебя прорастает"

Читал на главной пост о том, что баба приревновала автора только потому, что она играла по сети  в игру с ее парнем. И я вспомнил случай: Иногда дарю незнакомым людям игры в Стиме и однажды в ЛС мне приходит сообщение:"спасибо большое за игру, но было тяжело объяснить мужу, что за мужик дарит мне игры." 

Люди, вы шлепнулись? Это просто игра в чертовом Стиме.

А ещё я планирую возродить старую традицию , но вместо дарения бестолковых беоновых подарков я , что-нибудь придумаю другое, но это позже, когда пополню черный список.

коротко том, что такое иметь дома попугая

А ещё, наверное, я начну банить. Не за бесячисть, а за тупость и невозможность слышать оппонента. Всяких приколистов тоже буду безжалостно отправлять в бан. Я, конечно, понимаю, что тут, в основном, школьники и студенты, но для примитивности это не оправдание. Притворяться тупым все равно, что быть им в действительности. Это значит, что на большее у вас ума не хватило. За мнение и дискуссии банить не буду, за ошибки в знаниях тоже, все мы вечно учимся.

Когда ты многопрофильный специалист и чумной доктор не только на словах.

Это нормально, когда хочется сожрать своего партнера?))

Зеленый попужка

Когда на главной опять парад интеллигенции. Надеюсь , когда-нибудь здесь все наконец пережахаются и успокоят своего внутреннего маньяка.)))

Если кот - то только такой 

Когда-то я писал пост о своей антипатии к алкоголю, ещё одна причина его непереносимости - встреча с алкоголизмом в семье лицом у лицу. Я видел как человек напиваясь, теряет "лицо", может спокойно уснуть в еде, его не волнует как он выглядит, тупеет на глазах, интерес к спиртному я потерял раньше, но эта ситуация только укрепила мое отношение.

Сегодня друг вынуждено остался у меня дома,я на работе, раздается звонок:"а это нормально, что у тебя в морозилке мертвые мыши?"

Да, Ванек, это нормально, пельмени в отделении выше.

Казалось бы на дворе 21 век, а находятся люди все ещё диктующие другим как одеваться. На стриме зоомагазина наблюдал интереснейший диалог между двумя дамами, хотя одну из них таковой сложно назвать 

Дома хищное пополнение